Через несколько минут он все же взял себя в руки. На дне этого провала чувств все еще продолжал мерцать ускользающий и пульсирующий призрак смысла; но Митя уже начал ощущать нарастающее отвращение к собственной слабости. Ему не хотелось заниматься размышлениями о том, что именно с ним сейчас произошло. Усилием воли он заставил себя вернуться к книге и продолжил читать. «Я не раз убеждался в действенности прививок, исцеляющих душу; и вот я вновь обратился к этому методу и стал намеренно припоминать картины, от которых в изгнании более всего мучаешься тоской по дому, – картины детства. Нельзя было допустить при этом, чтобы ностальгия оказалась сильнее мысли – как вакцина не должна превосходить силы здорового организма. Я старался подавлять чувство тоски, напоминая себе, что речь идет не о случайной – биографической, но необходимой – социальной невозвратимости прошлого»2. Митя продолжил читать о Курфюрстендамме и Колонне победы в Тиргартене, о роскошных особняках, лавочках и двориках, о буржуа, рабочих, цветочницах и проститутках; но постепенно все они стали перемешиваться, сливаясь в какой-то странный мерцающий ряд того прошлого, контуры которого уже почти совпадали с контурами самой утраты. Митя закрыл книгу. «Наверное, уже не сегодня», – подумал он, потом открыл снова. На вклейке к томику прилагалось несколько репродукций. Митин взгляд привлекла картина Клее «Angelus Novus»; сосредоточенный печальный взгляд ангела был обращен вправо, как если бы он пытался оглянуться назад одними зрачками, а крылья подняты в странном, неловком и напряженном движении. «Так должен выглядеть ангел истории», – объясняла короткая цитата. В некоторой растерянности Митя начал листать книгу и обнаружил, что она включала короткий текст с пронумерованными абзацами. Митя начал читать снова.
«На ней изображен ангел, – читал он, – выглядящий так, словно он готовится расстаться с чем-то, на что пристально смотрит. Глаза его широко раскрыты, рот округлен, а крылья расправлены. Так должен выглядеть ангел истории. Его лик обращен к прошлому. Там, где для нас – цепочка предстоящих событий, там он видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую все это к его ногам. Он бы и остался, чтобы поднять мертвых и слепить обломки. Но шквальный ветер, несущийся из Рая, наполняет его крылья с такой силой, что он уже не может их сложить. Ветер неудержимо несет его в будущее, к которому он обращен спиной, в то время как гора обломков перед ним поднимается к небу»3.
«Так рисуют ангела», – повторил Митя и начал засыпать. «Так рисуют ангела», – сказал ему сквозь сон чужой голос. Он начал мысленно рассматривать картинки, оставленные временем, сквозь которые постепенно проступала живая пульсирующая жизнь исчезнувшего, утонувшего в прошлом города, в исчезнувшей стране, пропитанной горечью непоправимого и непоправимости смерти. На площади Большая Звезда все еще стояла Колонна победы; «А здесь ведь когда-то был памятник Александру III, – подумал Митя сквозь серое марево полусна. – Живоглот на бегемоте», – вспомнил он и окончательно провалился в сон. Он ненавидел Виллемсдорф с его роскошью, праздными дамами и завистливыми глазами приезжих, погруженными в витрины. Эта роскошь наводила его на мысли о нищете и убожестве, ценой которых было куплено и ежедневно покупается заново это уродливое изобилие. Так что от Большой Звезды он пошел через Михайловский сад, такой зеленый и светлый, такой прозрачно-счастливый, а рядом с ним шла Даша и рассказывала что-то не очень понятное или ускользающее от понимания – опять про охотницу на вампиров, а еще о добром вампире, которого то ли эта охотница, то ли сама Даша когда-то любили, а потом вампир уехал в Лос-Анджелес, но и там стремился всем помогать. Во сне Митя вспомнил, как сюда, в Михайловский сад, на его широкие и тихие аллеи, их в детстве приводила бабушка.