Митя купил еще множество вещей – морозостойкую герметичную палатку с трубой, самый лучший спальник, какой ему удалось найти, печку, работавшую почти на всем, что горит, запасы довольно разнообразной еды, горючего, множество теплых вещей, даже полевую рацию, несколько карт, ружье, лыжи и сани, которые пристегивались к снегоходу сзади и на которых все это можно было везти с собой. Он нанял одного из местных жителей, чтобы тот поучил его езде на снегоходе, с санями и без, а заодно и проверил машину; снегоход действительно оказался в хорошем состоянии. Через несколько дней приготовления были практически закончены. Митя позвонил Даше и сказал, что с бизнесом возникли мелкие проблемы и он немного задержится. Добавил, что, возможно, на неделе он несколько дней пробудет у того самого давнего приятеля Пети в его доме за городом и там может не оказаться связи. «Что же, – сказал себе Митя, – теперь я, кажется, готов». Он не был уверен, что говорит правду, но надеялся, что это так.
В ту ночь ему не спалось. Его мучили чувство вины и собственное бессилие перед ней. В темноте восточносибирской ночи Митя вставал и ложился снова, включал и выключал свет. Даже в полной темноте он продолжал видеть Дашу, ее узкое лицо, светло-коричневые волосы, светлую кожу, едва ли не синеватую после бессветной ленинградской зимы. «Я мог бы догадаться, – говорил он самому себе. – Я должен был догадаться». Он повторял, что должен был узнать – и что в пятимиллионном городе это невозможно. Но он уже не догадался, и этот разговор с самим собой становился все более пустым. Прилетев, Митя узнал этот город, наполнивший его сердце счастьем, болью и живой кровью, но не узнал того, что город от него скрывал. «За что? – подумал он тогда. – Разве вина должна быть безвинной?» На этот вопрос у него не было ответа. Когда перевалило далеко за полночь, он начал отматывать свою жизнь назад, шаг за шагом, сцену за сценой, слово за словом. На какое-то время ему снова стало казаться, что где-то там, в темнеющем и лишь отдельными вспышками видимом прошлом, прячется не замеченный им вовремя перекресток, на котором он слепо и бездумно повернул налево, а должен был повернуть направо, и именно тогда все сбилось, ясная дорога начала делиться на множество разбитых проселков, а сосны вдоль дороги стали рассыпаться на мелкие квадратики, как если бы они были нарисованными на компьютерном экране. «Поверни направо, поверни направо», – повторял он, но этот перекресток не находился, а мысль памяти уводила его все дальше в прошлое.
Митя не знал точно, сколько времени прошло, часы потеряли форму, а память стала и слишком насыщенной, и слишком быстрой, но через некоторое время он вспомнил тот давний, уже ушедший в прошлое Тель-Авив, и тот Тель-Авив проявился перед ним яркой, не просто видимой и осязаемой картинкой, и даже не только его запахами и звуками, но всей полнотой его тогдашнего страшного и раскаленного присутствия. Митя вспомнил полуразбитые трех- и четырехэтажные бетонные дома, с пахнущими мочой парадными и осыпающейся штукатуркой, а потом ощутил полнотой всего человеческого присутствия ту проститутку Анжелику по имени Маша, приютившую его посреди раскаленного тель-авивского ада. «Что же с ней произошло потом? – с ужасом спросил себя Митя. – Как же я мог ее потерять? Как же я мог вот так повернуться спиной, заняться своими делами и о ней забыть?» В этот момент он очень ясно ощущал, что в каких-то, возможно самых существенных, смыслах именно она его тогда спасла, а он про нее забыл, исчез, почти что забыл ее имя, с трудом мог вспомнить ее лицо и даже тогда, когда у него было значительно больше денег, чем нужно, не попытался ее разыскать, узнать, что с ней стало, узнать, не нужна ли ей помощь. Теперь он уже ясно видел ее лицо, движения, шаги, слышал ее незамысловатые шутки и все еще не мог понять, как же так, как, падая сквозь колодец этого страшного распавшегося времени, он забыл о том, о чем должен был помнить, и оказался виноват даже в том, о чем никогда не думал. Его снова охватило тяжелое и обессиливающее чувство вины.