Кладбище было погружено в кустарник и густую траву. На кладбищенских камнях, больших, маленьких, квадратных, стрельчатых, все еще летали диковинные птицы, и ей стало казаться, что эти птицы сейчас заговорят, что заговорят даже диковинные рыбы, опутанные каменными листьями воображаемых растений, и что звери, прячущиеся в резьбе могил, лишь выглядывают с другой стороны тонкого зеркала, расколовшего реальность. По каким-то косвенным, хотя и ненадежным приметам ей стало казаться, что она нашла могилу Баал Шем-Това. Долго стояла рядом с могилой; попробовала с ним заговорить. Бешт не ответил. Или ей так показалось. Она не знала. Но и ей было нечего ему сказать, кроме бездонного горя. Начало медленно вечереть, хотя небо не потемнело, а неожиданно загорелось куполом невидимого огня; сферой, вдруг подумала она. Возможно, и их сферой тоже, мысленно добавила Арина, так и не понятой разумом, но в тот вечер так ощутимо приблизившейся к чувствам. Ей показалось, что она коснулась чего-то бесконечно общего и в то же время предельно личного. Она застыла и вдохнула вечерний воздух. Этот мир все еще здесь, думала Арина, а значит, его можно было вернуть. «Пой же, труба, пой же», – промелькнуло у нее в памяти. Она шла к автобусу, уходящему в Хмельницкий, и неожиданно для себя начала говорить сама с собой, чуть вслух.
– Пой же, труба, пой же, – повторяла она. – Пой о моей Польше.
Арина думала обо всем увиденном и постепенно поняла, что не знает, как правильно об этом думать. Постепенно ей стало казаться, что вернуть погибший еврейский мир все еще возможно и не было невозможно воскресить ту стертую в могильную пыль еврейскую цивилизацию близкого божественного присутствия, волшебных животных и говорящих рыб. Постепенно сумерки стали ощущаться все более отчетливо. Она знала, что ближайший автобус до Летичева последний и, если она на него не успеет, придется ждать до утра. Арина подняла голову. Над ней поднималась медленно тускнеющая сфера неровного осеннего неба.
Вернувшись в Ленинград, Арина уже смотрела на своих знакомых по еврейскому движению иными глазами. Они казались ей обломками великого и ушедшего мира, хоть и обломками, лишь в малой степени осознававшими свою особую глубинную и трагическую природу. Даже Инночкина вульгарность и ее временами похабные шутки, хвастливость и дурацкие прибаутки Гриши начали вызывать у нее нежность, а уж к бородатому, давшему ей ту книгу, с которой для нее во многом все и началось, и в каком-то смысле подготовившему ее к дальнейшему, она начала относиться почти как к гуру. Постепенно все они стали ее приятелями, а потом и друзьями. Иногда она думала о том, как непохожи они на те печальные отбросы общества, на панков, рокеров, уличных попрошаек и наркоманов, с которыми почему-то решил проводить свое время Митя. За него ей было грустно и больно. А еще, думая о других, постепенно и в самой себе она начала ощущать то бесконечное и ускользающее от мысли течение времени, которое вынесло ее в настоящее, то древнее время раннего восхода человеческой цивилизации, от которого, кроме евреев, никаких других народов и не осталось, тысячелетия истории и памяти, которые, как оказалось, даже не зная об этом, она несла в себе. Чем больше Арина читала, тем сильнее и отчетливее становилось чувство неожиданной причастности этому гигантскому историческому времени.
Иногда открытия ждали ее в самых непредсказуемых местах. Она прочитала, что все виденные ею фонетические алфавиты, включая не только еврейский, но и русский, латинский, греческий и арабский, произошли от самого первого, когда-то очень давно появившегося где-то между Хайфой и Сидоном. Она читала про первобытных людей и даже из советской «Всемирной истории» узнавала о каких-то пещерах, разбросанных по Израилю, где первобытные люди жили еще сотни тысяч лет назад. Она пыталась вообразить себе эти пещеры, но безуспешно. Все ее представление об историческом времени изменилось. Несмотря на то что и раньше оно начиналось теоретически с пирамид и осады Трои, фактически ее личное историческое время отсчитывалось от Олега и Игоря; теперь же именно граница фактического, своего, принадлежащего лично ей, Арине, времени и времени, которому принадлежала она, отодвинулась далеко в туманное и лишь одинокими пятнами видимое прошлое. Временами, в растерянности от этой неожиданной метаморфозы, Арина начинала чувствовать себя эльфом, пришедшим из Валинора, из-за моря, из тех времен, когда истории еще не было, «перворожденной», как пришедших из Валинора эльфов называл русский перевод «Хранителей». Она была потрясена этим неожиданно свалившимся на нее чувством первородства, не знала, что с ним делать, но еще больше была очарована открывшимся перед ней все еще не очень понятным миром. И эту очарованность она проецировала на окружающих ее людей.