Но и отношения с Гришей как-то незаметно становились все менее сердечными. То тогдашнее удивительное тепло постепенно исчезало. Они меньше бывали вдвоем, чаще, хотя и вместе, но в их общей компании в синагоге. Смешные истории он все еще рассказывал, но чаще для всех, чем для нее. Зато в других вещах он стал с Ариной откровеннее. Рассказывал при ней похабные анекдоты; обычно про отпускных или про поручика; Инночка хохотала и краем глаза поглядывала на Арину. Было видно, что она все понимала, хотя Арина ничего ей не рассказала. И то и другое было достаточно неприятно – и анекдоты, и Инночкины взгляды. Но еще более неприятной и внутренне режущей стала для нее другая форма откровенности. В речи Гриши стали все чаще присутствовать всевозможные фразы из очень определенного набора, самым терпимым из которого, на ее взгляд, были бесконечные упоминания про «еврейский мозг»; а вот присказки «мы, евреи, так не поступаем», «русское быдло», «нация рабов», «пьяный скот», «жить в стране антисемитов» и тому подобное она переносила очень тяжело. Каждый раз ей становилось так стыдно, как будто нечто подобное сказала она сама; с некоторым удивлением Арина поняла, что теперь она чувствует себя ответственной за все, что Гриша делает и говорит. Делал он мало, а вот говорил вещи хоть и практически безвредные, но отвратительные. А Арина не могла понять, как же могло получиться, что раньше она этого не замечала; не мог же он так неожиданно и резко измениться. Как бы там ни было, и их разговоры, и совместные с ним посиделки все больше превращались для нее в упражнения в стыде. Она не знала, что делать дальше. Придумывала разные способы его изменить.
Но долго не продлилось даже это. Однажды она пришла в синагогу значительно раньше обещанного. Пройдя через двор и входя в здание Малой синагоги, расположенной слева от Большой Хоральной, она неожиданно услышала голос Гриши.
– Да все телки одинаковые, – говорил он с воодушевлением, которого в его голосе она давно уже не слышала. – Хотя с этой я намучился, пока дала. Все ноги, блядь, сломал от романтических гуляний. По крайней мере целкой оказалась, так что хоть что-то. Зато теперь она, кажется, решила меня перевоспитывать.
Арина вошла, подождала, пока его приятель поднимется по лестнице на второй этаж, позвала его во двор и с размаху дала ему пощечину. Точнее, она собиралась дать пощечину ладонью, как полагается, но вместо этого просто въехала ему по морде кулаком. Из носа потекла кровь.
– Да ты сука… – начал Гриша.
Арина отошла на шаг и молча полюбовалась сделанным.
– Мешок дерьма, – заключила она и направилась к выходу со двора.
От унижения и омерзения она пролежала всю ночь без сна. Но никакого желания заплакать Арина не чувствовала.
Мите она ничего не рассказала, хотя раз в несколько дней он продолжал осторожно спрашивать, как она и как «их» дела. Просто сказала, что не получилось и что разбежались.
– Не расстраивайся чрезмерно, – ответил Митя. – Так бывает.
На этот раз Арина позволила ему погладить себя по волосам.
Каждый раз ей казалось странным, что они сидят в спальне, да еще затемненной. Теперь она уже почти привыкла, но странным ей это все равно казалось. Все привычные ритуалы, так долго составлявшие одну из наиболее глубинных основ ее жизни, оказались отброшенными, а гостиная и кабинет оставались где-то далеко, за их спинами, по ту сторону двери и коридора. Если бабушка и звала их в гостиную, обычно уже перед самым уходом, то только для того, чтобы приглушенным голосом рассказать те обычно безрадостные новости, о которых дед предпочитал умолчать. И в эти моменты Арина начинала понимать, вероятно впервые в жизни, что именно они имели в виду, когда писали в старых книгах о том, что «сердце разрывалось». Они с Митей никогда не говорили о том, что чувствует он, но и без таких разговоров Арина была уверена, что он чувствует то же самое. Но сейчас Митя смотрел в пол, как будто изучая рисунок паркетин и их темнеющие стыки, а она смотрела прямо на деда, так что и говорил он, как ей показалось, скорее с ней. Бабушка и мама остались где-то на кухне. Арина смотрела на деда, смотрела так внимательно, стараясь ничего не пропустить, что временами переставала понимать слова.
– Натан Семенович, – сказала сиделка, – вам вредно так много говорить.
Поправила подушку.
– Спасибо, Настенька, – ответил он, – но мне теперь уже все полезно.
В этот момент Арина почему-то подумала об оставшемся за спиной кабинете с эркером.