Арина взглянула на него и вздрогнула. Дед поймал ее взгляд, понял и снова улыбнулся краями губ. То, как он улыбался в тот день, ее пугало.
– Извините, я шла по дорожным столбам, – повторил он. – По местечкам, сожженным дотла. Вы не знаете, где мои мальчики, пан, не заметили, где их тела?
– Это Гроссман? – спросил Митя. – Нет, что же я такое говорю. Это не может быть Гроссман. Снова этот Сельвинский?
– Антокольский, – ответил дед. – Тогда я читал это, пока не понял, что выучил наизусть. А потом ходил и повторял. Никак не мог себя остановить.
Паузы становились все длиннее и все тяжелее. Но потом он снова приподнялся, чтобы было легче говорить, не теряя дыхания, сам поправил подушки.
– Извините меня, я глуха и слепа, может быть среди польских равнин, может быть, эти сломанные черепа – мой Иосиф и мой Веньямин. Ведь у нас под ногами не щебень хрустел. Эта черная жирная пыль – это прах человечьих обугленных тел. Так сказала старуха Рахиль.
Арина и Митя молчали. Арине стало страшно. И очень темно.
– В трепетанье травы, в лепетанье листвы, – продолжил дед, неожиданно повышая голос, – в очертанье седых облаков, понимаете вы, мы уже не мертвы, мы воскресли на веки веков.
Арина чувствовала себя растерянной. Наступила еще одна пауза. И Арина поняла, что услышанное превосходит ее способность это обдумать. По крайней мере, сейчас. Она будет думать об этом потом. Потом.
– Вы же будете об этом помнить? – сказал дед, ни о чем их не спрашивая.
– Конечно, – ответила Арина. Ей было важно, чтобы он услышал, что она отвечает, даже если он не спрашивал, а просто утверждал.
– Прах, – горько повторил дед.
Наступила тишина, и Арине показалось, что он снова впал в забытье. Они встали и попытались тихо выйти из комнаты.
– Тьма, – сказал он, открывая глаза. Потом продолжил: – Мы заглянули в абсолютную тьму. Но там пустота. И она скрыта от таких, как мы. В пустоту заглянуть невозможно.
– Опять бредит, – одними губами сказала Настя; было видно, что она за него тяжело переживает. – Мне сказали, что он был великим человеком.
Арина ужаснулась этому «был». Но оказалось, что дед снова лежит с открытыми глазами и внимательно на них смотрит.
– Теперь многие евреи уезжают в Германию, – сказал он, – да и русские тоже. Я не понимаю, как это стало возможным. Мы в чем-то очень ошиблись. Но все рушится. Никто не знает, как оно будет. Пообещаете?
– Что именно? – спросил Митя.
– Обещаю, – ответила Арина. – Что бы ни случилось, как бы ни сложилось, никогда не в Германию.
– Дедушка, – сказал Митя, – что ты такое говоришь? Мы что, сумасшедшие? Как после всего, что было, мы можем уехать в Германию?
Дед внимательно на него посмотрел.
– Конечно, обещаю, – поспешно добавил Митя.
– Спасибо.
Дед кивнул, откинулся на подушку и на этот раз действительно задремал. Тяжело выдыхал и стонал во сне. Только сейчас Арина поняла, каких усилий потребовал от него этот разговор. Они продолжали молча сидеть у его кровати.
Первой встала Настя. Следуя за ее беззвучными жестами, поднялись и они с Митей. Вышли в коридор, потом на кухню.
– Вы очень долго у него пробыли, – сказала мама.
Они промолчали.
– Ну как он? – спросила мама.
– Хуже, – ответила Настя.
– Почему? – сказала бабушка. Ее лицо казалось неподвижным, как маска.
– Много говорит. Иногда говорит о себе как о женщине. Бредит. Забывается. Рассказывал про Наполеона. Про войну. Читал стихи.
– Какие еще стихи? – спросила мама.
– Я не знаю. Мне кажется, Натан Семенович не совсем понимает, где он сейчас. Сказал, что боится, что внуки перейдут на сторону немцев.
Мама закрыла лицо руками. Арина понимала, как ей немыслимо больно. Смотреть на бабушку она боялась.
– А сейчас?
– Сейчас спит. Он очень много говорил.
Мама отодвинула стул и встала.
– Думаю, мы пойдем, – сказала она.
Бабушка проводила их до прихожей. Потом вышла с ними на лестницу. Но ничего не сказала. Просто стояла и смотрела, как они ждут лифта.
Деда они больше не видели.
Точнее, видели, подумала Арина, когда крышку гроба уже начали закрывать, но его дух уже шел другим путем. «По ту сторону пепла», – неожиданно для себя мысленно добавила она и в первый раз в своей осознанной жизни разревелась, разревелась совсем постыдно, до красного распухшего лица и текущих из носа соплей.