– Так вот, – продолжал дед, – всем этим шестистам тысячам профессиональных офицеров и солдат, собранных по всей Европе, Александр мог противопоставить около ста пятидесяти тысяч, и еще казаков на их низкорослых лошадках, которых французы вообще не воспринимали всерьез и над которыми смеялись, и всевозможные формы ополчения. Да и фактически в военных действиях приняло участие не больше двадцати тысяч казаков. На самом деле вся армия была значительно больше, но ее существенную часть приходилось держать на юге и юго-западе, на случай войны с Турцией или Австрией или с ними обеими, войны, которая казалась более чем возможной. По поводу точных цифр спорили и продолжают спорить, но, грубо говоря, приблизительно один обученный российский солдат к четырем наполеоновским. Это совсем не то, что обычно представляют, когда говорят о неисчерпаемых человеческих и мобилизационных ресурсах России. Чаще всего люди, ведущие такие разговоры, просто не понимают, о чем они говорят.
Его речь звучала гладко и спокойно, как когда-то, почти как если бы он все еще читал с кафедры, и это было чуть странным, поскольку теперь так было далеко не всегда. В своей гладкости эта речь казалась немного неуместной, как если бы дед пытался им что-то сказать, но почему-то не знал, как это сделать. Всегда, как ей казалось, знал, а сейчас уже нет.
– А меньше чем через полгода последним десяти тысячам, или даже чуть меньше, удалось переправиться через Березину. Вы же знаете, отрезать французов от переправы под Березиной не удалось. Но вроде бы Кутузов к этому и не стремился. Александр очень хотел добиться окончательной победы, а Кутузову просто хотелось, чтобы они ушли из России и больше никогда не возвращались.
– И что же на самом деле произошло? – спросил Митя, так и не поднимая глаз от пола, и Арине стало непонятно, действительно ли он спрашивает или просто старается поддержать разговор. В любом случае она была ему благодарна. Сама она была слишком раздавлена для того, чтобы говорить хотя бы с относительной степенью разумности.
Дед чуть рассмеялся, и ей стало еще больнее.
– Кто тут нам помог? – процитировал он. – Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог?
Неожиданно Арина поняла, что не может вспомнить, откуда это. На секунду, как иногда перед дедом и раньше, ей стало неловко. Но это было поверхностное. Глубже в душе ей было так больно и горестно, что она не могла сосредоточиться, и вся эта лекция казалась лишней, нелепой, на грани бреда. Она снова подумала о том, что временами перестает понимать, о чем же идет речь.
– Но так мог думать человек скорее гражданский. А Александр гражданским не был, и он был потрясен. Он-то не мог не понимать соотношения сил и степени значимости превосходства в артиллерии. Так что он начинал войну, будучи светским либералом, а закончил ее, пережив религиозное потрясение, вероятно почти что мистический опыт. Точнее никто не знает. Но это уже был другой человек. К лучшему или к худшему. Об этом тоже бесконечно спорят, но, как мне кажется, беспредметно. Это сослагательное наклонение.
В этот момент Арине показалось, что она начала понимать то, несказанное, что от нее все это время ускользало. Ей показалось, что дед говорит о чем-то еще, так им и не названном, и это что-то волнует его сейчас гораздо больше, чем что бы то ни было, произошедшее с Александром Первым.
– А ты? – спросила она.
– Участвовал ли я в войне двенадцатого года? – усмехнулся дед.
– Ты ведь с ними не согласен? – снова спросила Арина, не отводя от него глаз, с болью следя за переменами в выражении его лица. Но лицо деда оставалось сосредоточенным, хотя было видно, что говорить ему становится все тяжелее.
– Теперь у нас так получилось, – ответил он, чуть подумав, – что тот, кто громче кричит, тот и прав. А остальные повторяют следом. Вон Ирочка тоже повторяет, что «закидали трупами». Я пытался объяснить ей порядок цифр, но потом бросил. Цифры теперь никого не интересуют и никого не убеждают.
– Но ведь численное превосходство действительно было абсолютным?
– Я так не думаю. Сто миллионов немцев и австрийцев, это же все-таки самая населенная страна Европы, одних венгров еще тысяч триста солдат и офицеров, румыны, финны, итальянцы, французские добровольцы, когда мы брали их в плен, кого там только не было. И еще очень много перебежчиков, в основном из украинцев и прибалтов. А все население СССР в 1939 году было между 165 и 170 миллионами человек. Часть из них недавние кочевники, не очень пригодные для высокотехнологической войны середины двадцатого века. Значительная часть крестьяне, многие все еще неграмотные. И, вероятно, в начале войны была массовая сдача в плен. Я до сих пор не могу понять, как можно окружить миллион хорошо вооруженных мужчин на укрепленной территории размером с небольшую европейскую страну, да еще так, что этот миллион сдавался меньше чем через неделю. Так что это были сопоставимые величины. Я не хочу сказать, что у СССР не было численного перевеса, но гигантским он не был.
– А ты? – снова спросила Арина.