Я перестала есть и исхудала в надежде, что такой дядя Маркус меня не захочет. Но он заставлял меня есть, ложку за ложкой, а тетя Офелия следила за мной. Однажды в пятницу я заперла свою дверь, но тогда он пошел и принес ключ, подходивший ко всем замкам, и залепил мне звонкую пощечину. Я изгрызла все ногти, но тогда дядя заставил тетю Офелию опустить мои пальцы в уксус.
Мое тело стало тесной темницей, из которой я не могла выбраться. Я словно всегда носила на плечах тяжелый камень. Дядя запретил мне ездить на материк. Всегда посылал со мной кого-нибудь, когда я шла гулять. А в школу меня провожала Хильда. Но с кем я могла бы поговорить? Ни один человек на острове не решился бы поставить под сомнение поведение графа фон Бэренстена.
Самое удивительное — никто не замечал, что со мной происходит. Жизнь шла своим чередом, словно по ночам на чердаке ничего не происходило.
Однажды ночью, когда я вернулась в свою комнату, матери там не было. И как я ни звала ее, комната оставалась пустой и одинокой. Я поняла, что она покинула меня и что теперь я одна на всем свете. Тогда-то я и поняла, что должна бежать.
* * *Большие ворота всегда находились на запоре, но за пристройками была калитка, выходившая на лес. У меня созрел план сбежать рано утром, дойти по лесу до причала и уехать на пароме на материк.
А что потом? Этого я не знала. Город представлялся мне неизведанной страной. Может быть, я найду какой-нибудь хутор, где понадобятся лишние руки…
В тот день лежал плотный туман, воздух был сырой и тяжелый. Я сложила в рюкзак самое необходимое. Надела брюки, осеннюю куртку и грубые ботинки. Сторож не видел, как я выскользнула в калитку. Я пошла в сторону причала — по крайней мере, так я думала. Пройдя около часу, поняла, что заблудилась. Солнца не было, чтобы сверять по нему направление, а ландшафт повторялся. Туман сгустился и стал таким плотным, что я не видела деревьев вокруг себя.
Усталая, готовая расплакаться от отчаяния, я села и постаралась собраться с мыслями. Тут до меня донесся собачий лай. Резкий, жадный — как лают собаки, когда учуяли добычу. Я поняла, что это он — кто же еще может охотиться ранней осенью… Вскочила с камня и кинулась бежать. Спотыкалась о корни и камни, ветки хлестали меня по лицу. Я бежала изо всех сил. Но собачий лай все приближался.
Тут до меня дошло, кто же дичь.
Из леса выбежала собака, готовая ринуться в атаку.
