В ту же секунду из-за сосны, на которую устремились взгляды мужчин, вышел медведь, тощий, взлохмаченный, но тем не менее внушающий почтение своим немалым размером, особенно, когда вставал на задние лапы, делая несколько шагов навстречу и грозно рыча.
– Миша! Миша! – обращаясь к нему, прокричал отец Анатолий. – Не признал своих, Михаил? Тихо, тихо. Я это, отец Анатолий. Помнишь? Семёна помнишь? Брат я его, вместе в последний путь провожали.
Медведь перестал рычать, опустился на все лапы и начал вдыхать воздух, пытаясь различить знакомые ноты в запахе незваных гостей. И, по всей видимости, это ему удалось. Он мотнул головой, издал негромкий то ли вздох, то ли приветствие на своём языке, и медленно двинулся в сторону Семёновой избы.
– Признал, слава Тебе, Господи, – перекрестился игумен. – Ты от меня далеко не отходи, будь рядом всегда, а то зацепит, не ровён час.
– Хорошо.
А поджилки-то всё равно тряслись. Человек – он таков, до конца доверия никогда не имеет. Хижину они застали в полуразваленном виде, но земля была нетронутой, медведь не пытался её рыть. Мужчины отволокли в сторону мешавшие копать брёвна, заодно разожгли костёр, чтобы одежду просушить да испечь картошку, предусмотрительно захваченную с собой отцом Анатолием. Медведь помогал расчищать завалы. Для него у игумена нашлось особое угощение – большая банка варенья из красношарки (так здесь рябину все называли). Видно было, что игумен загодя всё продумал. Работа спорилась. Солнце уже спряталось за стволами деревьев, и до сумерек оставались считанные часы, когда лопата Антона наткнулась на что-то твёрдое. Сердце ушло в пятки. Неужели кость? А может, просто крест? Ведь крест должен был бы остаться в любом случае. Антон отложил в сторону лопату и стал копать уже руками. Нет, не крест никакой. Кости! Он почувствовал их пальцами. Отец Анатолий стоял рядом и понуро смотрел в землю, видимо, уже предчувствуя исход дела. Что он думал в эти секунды? Что хотел утвердить самому себе? Временами Антон не понимал намерений и помыслов этого человека. Так и сейчас, подняв голову и наблюдая, как хмурит игумен брови, Антон не мог предугадать, что ему этот человек скажет через минуту. Наконец Антон убрал последние сгустки грязи, облепившие пожелтевший скелет. Отец Анатолий продолжал стоять неподвижно, словно его околдовали. Медведь на краю могилы раскачивался всем телом, фырча и мотая мордой. Антон встал, облокотился всей спиной о мокрые стенки ямы, достал из кармана папиросу и закурил. «Вот оно, значит, как…» – только и пронеслось у него в голове.
– А что, Антон Сергеевич, – промолвил неожиданно отец Анатолий, – картошка, наверно, уже спеклась.