– Я вам так скажу, Антон Сергеевич. Русская Идея, которая с большой буквы, когда-нибудь Россию и сгубит. Ибо нет той глубины понимания её у людей, которую вкладывал в неё тот же, скажем, Достоевский. Когда эти бесноватые захватили власть и стали проповедовать свою ложь, я содрогался до глубины, видя, как добрые, казалось бы, люди, которых я хорошо знал, превращаются в душевнобольных. Словно и в них вселялся какой-то бес, выворачивая их ум наизнанку. В самом страшном сне я не мог такого представить… Да и до сих пор с трудом во всё это верится. Мудрые люди предостерегали о том, что Русская Идея, превращённая в национально-культурную спесь, может совершенно сгубить Россию. И похоже, что она Россию всё ж таки и сгубила, и даже раньше, чем смогла оформиться в русское избранничество, как в полноценное извращённое движение. Может, оно, конечно, так даже и лучше, потому как незрелый ум может натворить много бед, поверхностно восприняв существо своей миссии. Но какова плата, Антон Сергеевич! Какова плата! Во мгновение испарилось всё: ценность человеческой жизни, любовь, сочувствие… Да что там… Сама вера исчезла! «Не убий», «не укради», «не лжесвидетельствуй», – отныне всё это пустые слова. Я даже боюсь, что пустыми они были для многих и те две тысячи лет, что отделили нас от человека-Христа. Как легко оказалось подменить истинную веру самыми простыми вещами, вещами, так сказать, почти бытовыми: обещанием земли и фабрик, обещанием мира ценою убийства тысяч. Да нужен ли такой мир, в котором все будут ходить шеренгами по костям своих братьев?! Не приведи Бог, чтобы когда-нибудь эта Русская Идея снова воскресла. Не могу себе представить такого времени, когда она может быть понята народом верно. Воскреснув однажды, она уже точно Россию погубит, раз и навсегда… Вот всё кажется мне, – после некоторой паузы продолжил он, – что всё это какое-то дикое недоразумение. Минутное помешательство. Будто проснусь завтра – и всё встанет на свои правильные места… Но чувствую, как скукожилась внутри душа моя, почти не в силах открыть глаза. И понимаю – не минутное это. В бескрайнюю чёрную бездну боится прозреть душа. Вот и скукожилась, вот и закрыла глаза… Впрочем… Что ж это я так раскис-то с утра. Мне ли не знать, Антон Сергеевич, что пути Господа неисповедимы. И мне ли не верить в чудо и не ждать его в любую минуту.
Отец Анатолий допил чай, встал и отнёс голубя в лукошко, устланное сухой травой и стареньким льняным полотенцем. Осторожно усадил его поудобнее, улыбнулся и добавил:
– Вот произошло же с вами самое настоящее чудо. И чует моё сердце, что, кроме всего прочего, есть у вас хорошие новости. Я заметил, вы будто бы улыбаетесь изнутри и всё хотите что-то мне рассказать. А я вот вас, любезный друг, всё в мрачную философию впрячь пытаюсь.
В размышлениях отца Анатолия Антону всё было понятно. Но этим утром ему всё же хотелось улыбаться и верить в лучшее. Он и правда улыбнулся.
– Вы правы, – сказал он. – Письмо от Веры пришло.
– Оправдались ваши ожидания? Что пишет?
– Она счастлива. Замуж вышла. И представляете, я за неё искренне рад.
– И это правильно, Антон Сергеевич, – подытожил отец Анатолий. – Обида – это груз тяжкий, ни к чему он душе.
* * *
Чем дальше они углублялись в чащу леса, тем снега становилось всё больше. Старались идти сначала по проталинам, но так путь получался слишком длинным, могли к вечеру не поспеть обратно, и потому торили дорогу уже по щиколотку в снегу. Ноги мёрзли, а всё тело от беспрестанного движения исходило паром. Солнце пригревало довольно сильно, но сквозь сосновые и еловые кроны едва пробивалось. Лопаты становились всё тяжелее. За версту до хижины Семёна стали появляться следы медведя. Сделалось тревожно. Страх подгонял ещё сильнее.
– Не уверен, что признает меня зверь, – сказал отец Анатолий. – Сколько лет не виделись. Да и он ли – тоже вопрос. Голодный сейчас медведь, ожидать можно чего угодно. Но это уж как Господь положит.
Антону вдруг сделалось как-то не по себе. Но не от мысли от возможной встречи с медведем, а оттого, что вся их с отцом Анатолием затея показалась теперь совершенно не имеющей смысла. Ведь для чего они собрались раскапывать могилу Семёна? Чтобы убедиться, что она пуста? Ну, положим, пуста. Что это значило бы для них? Для Антона это представляло интерес больше научный, а вот со стороны отца Анатолия выглядело, словно проверка Бога. А что если не пуста?! Ох, что если не пуста… Антон окажется тогда лжецом или сумасшедшим. Что почувствует отец Анатолий? Как скажется это на его вере? Но назад ведь уже не повернёшь. Если заговорить об этом сейчас, тогда точно сочтут лжецом, а могилу раскопают пусть и не сегодня, но после, когда выдворят из Елатьмы Антона. Почему раньше никому из них не пришла в голову такая простая мысль? Или, может, отцу Анатолию и пришла, да тот не сказал ни слова?
– Стой, – игумен резко поднял вверх руку и остановился, вслушиваясь в тишину. – Видишь?
– Что?
– За сосной справа.
– Не вижу.