«Здравствуй, Антон! – писала Вера. – Извини, что так долго тянула с ответом. Суеты много в Петрограде, ты даже не представляешь. Всё волнуется, всё кидается из стороны в сторону, как на палубе корабельной в шторм. Эта новая экономическая политика… Столько возможностей маячит перед людьми. Но тут, конечно, надо особенную иметь жилку, не для меня писано. Землю наконец в полное распоряжение отдали крестьянам. Пока, конечно, чутка голодаем, но уже не так, как последние годы. Вот подожди, всё скоро наладится, и тогда заживём по-настоящему, по-человечьи. Мы с Кудрей… Ой, прости. Я же самого главного тебе не сказала. Замужем я теперь. За инженером. Он мосты строит. Иван Андреевич его зовут. Кудрявцев. Из „диска“ ведь я ушла совсем скоро после твоего появления. Помнишь, небось, Щуку? Так вот, достал он меня настолько, что пришлось чуть ли не убегать. Снимала квартирку маленькую в Петровском, аккурат у Малой Невы. Там и познакомилась с Иваном. Теперь вот ждём пополнения. Надеюсь, что мальчик. И если так, то назову его Антошкой, в твою честь. Пусть тоже истории сочиняет, как ты, может, знаменитым писателем станет. Насмешил ты меня своими выдумками, Антон. И главное, не пойму, зачем ты это всё про овраг придумал. Ни к чему это. Я ведь в какой обиде на тебя быть могу, чтобы ты оправдывался за свой отъезд? У тебя своя жизнь – а так и должно быть, потому как у меня тоже своя. Кстати, в нашу бывшую квартиру на Невском заходила, думала о тебе что-нибудь разузнать. Видишь, хотела сама с тобой повидаться. Да не судьба. Там странная семейка такая живёт: огромная баба с маленьким мужичком и трое детишек, один ещё совсем кроха, в колыбельке. Так что обратного тебе туда хода, в случае возвращения, нет. Товарищей наших общих нигде не встречаю, они тоже испарились все, как и ты. Трецкий только через день после твоего отъезда забегал сказать, что Степана Осипенко сослали на Соловки. И отчего это на Соловки? Они же для особо опасных. Ничего мы, выходит, о Степане не знали. И тоже пропал Трецкий – ни слуху, ни духу. Ещё знаю, что профессора Ладынского от преподавания отстранили, но где он – точно сказать не могу. Вот и все новости за столько-то времени. Тебе же желаю поскорее выбираться обратно в свет, надеюсь, ты выправил уже необходимые документы. И не хворай, береги себя. Прощай, друг мой. Твоя Вера.»
Твоя Вера… И не его уж вовсе, но отчего-то тепло так и разлилось по всему телу. И вроде как расстроиться должен, ждал-то от неё, если признаться, совсем другого. Но странным образом ощутил радость оттого, что у Веры всё хорошо. Она счастлива – и этого её счастья уже и ему довольно. За эти несколько месяцев, что он провёл здесь, характер его словно бы закалился и душа окрепла. Антон чувствовал это всякий раз, когда случались какие-нибудь невзгоды (а в приходе они случались чаще, чем где-либо). Разговоры с отцом Анатолием углубили его веру, а собственные размышления по крупицам вычленяли самое ценное из того, что преподносила ему жизнь. Документы он и в самом деле сумел выправить, помогли знакомые профессора из Политехнического. И отпуск ему академический оформили, формально – по поводу подготовки к защите кандидатской. Хоть и нелегко было достать необходимую литературу, но и здесь добрые люди помогли – худо-бедно на диссертацию источников набралось. Денег немного тоже скопить получилось, но только на дорогу до Петрограда и чтобы за комнату какую-нибудь из дешёвых на месяц вперёд заплатить. Так что всё было готово к долгожданному возвращению Антона домой.