На подоконник у окна прилетел голубь и стал ворковать, танцуя и раздувая зоб. Антон пошарил по карманам, нашёл вчерашний ещё кусок хлеба, почти зачерствевший, и покрошил птице. Зимой трапезную облюбовала пара сизых голубей и уже успела сделать четыре кладки, по два яйца в каждой. Из четырёх яичек вылупились птенцы, старшие из которых уже готовы были помериться силами со своим папой. В годы революции и гражданской все голуби исчезли из городов – то ли их стали есть, то ли сами они поумирали от голоду, не кормленные на пустующих и заваленных баррикадами площадях. А теперь словно бы выходили из подполья, и люди искренне радовались их появлению. Пришлось дать всем имена: папу назвали Лесей (от слова «лесовичок», потому как поначалу думали, что к ним прилетел умирать старый голубь, оказавшийся в итоге вовсе не старым да ещё и смышлёным – сумел и подругу сюда привести и гнездо обустроить), маме дали имя Чернышка, а деткам – Буля, Боба, Биба и Буба. К сожалению, Биба родился больным, и, сколько ни пытались Антон с отцом Анатолием его выходить, он всё-таки на ноги встать не смог. Делили с голубями скудную пищу, добывать которую приходилось ремонтом печек, рытьём колодцев и заточкою затупившихся инструментов. Ещё в феврале секретной комиссии во главе с Троцким было поручено разработать и провести кампанию по изъятию всех церковных ценностей повсеместно, якобы ради помощи голодающим Поволжья. Возможно, где-то в Петрограде или Москве ещё было что изымать, но провинциальные приходы давно уже не имели ничего, кроме проблем. В Петрограде недовольные произволом стали организовывать бунты, на что власти отреагировали самым жестоким образом. А в Шуе протестующих даже расстреляли из пулемёта. Летом намечался большой судебный процесс, позже названный «Петроградским». Внутри церковной верхушки тоже назрел раскол: одни пытались отстоять жалкие остатки своего былого духовного авторитета, другие же, как, например, священник Красницкий, не боялись Бога выступить в качестве обвинителей по наспех сфабрикованному «петроградскому» делу. Церковь, как организм, пыталась выжить в экстремальных условиях и инспирировала неокрепшие души идти ради этого на компромисс пусть даже и с сатаной. Оставшиеся в малом числе прихожане сами испытывали недостаток, и хотя старались помочь отцу Анатолию – кто яичками, кто молоком козьим, – тот всячески пытался сдерживать их от таких благородных порывов.
Как раз сейчас он и вошёл в трапезную, неся на коромысле вёдра с родниковой водой.
– Сейчас самоварчик поставлю, Антон Сергеевич. Позавтракаем покрепче, да пора в путь, как и договаривались. В лесу ещё снежно в теньке, но земля отмокла. До Пасхи надо успеть.
Когда самовар поспел, игумен взял на руки больного голубя и сел за стол. Биба был уже почти неподвижен. Отец Анатолий осторожно поглаживал его по головке и с каждой минутой делался всё мрачнее. Голубь только закрывал глаза и будто морщился от непрекращающейся боли. На столе исходил паром стакан с горячим чаем. Антон внимательно вглядывался в лицо игумена, стараясь угадать его печальные мысли. Вертя в пальцах пожелтевший от времени кусок сахара, Антон так и не решился его съесть, выпив пустой, заваренный на зверобое, чай.
Видимо, сумев наконец сформировать как-то свои мысли, отец Анатолий прервал затянувшееся молчание: