– Ну конечно. Но при чём тут это?
– Не задумывался, почему там все персонажи разговаривают, как сумасшедшие? Ведь нормальные люди никогда так не говорят. Вот и вы по пятницам… А не соблаговолит ли Антон Сергеевич поделиться с нами своею изысканной теорией относительно незримых глазу вещей… – передразнивая, судя по всему, Ладынского, не без изящества продекламировала Вера.
Антон даже рассмеялся в душе. И правда, как похоже.
– А все о тебе вспоминают. И отзываются тепло очень.
– Ну да, конечно. Тут Трецкий иногда ко мне забегает, так что я в курсе всех ваших посиделок.
– Трецкий? – удивился Антон. – А что ему от тебя нужно?
– А тебе что за дело? Я не твоя собственность. За последние три вечера никто обо мне даже не вспомнил.
В этот момент из столовой вышел долговязый парень лет двадцати пяти, плохо выбритый и слегка нетрезвый.
– Верусик, – произнёс он, направляясь к девушке и пытаясь поцеловать её в шею.
– Сгинь, Щука, – уворачиваясь от его объятий, Вера старалась не расплескать воду из чайника.
– Ну что такое, птичка моя? Ты больше меня не любишь? Да? Не любишь, мой помпончик? Ам… Ам… – теперь он уже пытался укусить её за ухо.
Антон смотрел на всю эту нелепую сцену, как на кадры из кино, которое ему неожиданно и непременно кто-то решил показать.
Парень скосил глаза на Антона, изучающе окинул его взглядом и, словно шепча Вере на ухо, но на самом деле вполне слышно, произнёс:
– А этот что, твой бывший?
Лицо Веры слегка покраснело. Наконец она не выдержала и со всей силы отвесила долговязому подзатыльник.
– Аяяяй! – завопил тот. – Верусик, Верусик… Всё, я понял, я ушёл.
И, словно так и должно быть, парень преспокойно двинулся прочь дальше по коридору.
– Шерше ля фам, друг мой, шерше ля фам, – чертя указательным пальцем круги над головой, прокричал он на прощанье не понятно кому.
Румянец спал с Вериного лица, теперь она стояла бледная, потупив глаза.
– Ну, мне надо идти. Чай стынет. Думаю, ты всё понял.
Антон не нашёлся, что ещё ей сказать. Действительно, всё в одно мгновение стало понятным. Пропустив Веру, он простоял так ещё с минуту, сдерживая то ли злость, то ли стремившиеся наружу слёзы.
Внизу, в вестибюле, он заметил Трецкого, который оживлённо обсуждал что-то с маленьким седовласым старичком. Почувствовав к нему неприязнь, он решил пройти мимо, но художник его заметил и окликнул. Антону пришлось остановиться.
– Антон Сергеевич, вы, верно, с Верой решили поговорить. И вижу, что разговор ваш получился не таким, какого вы ожидали. Ну да Бог с ним. Это не моё всё-таки дело. Я вот что вам хочу сказать… В следующую пятницу наши посиделки не состоятся.
– Это почему же? – с одной стороны, Антону даже как-то полегчало на душе от такой вести.
– Осипенко Степана сегодня арестовали. И ко мне с утра нагрянули из ЧК. Всё расспрашивали, что да почему… Откуда этого знаю, откуда того… Что за собрания у нас проходят на Невском… Какова цель. Вас, верно, дома они не застали, а, уверен, тоже искали. Может, вам было бы лучше перекантоваться пока где-нибудь у знакомых, пока дело со Степаном не утрясётся?
Степана все называли Молчуном, потому как на собраниях он редко когда вставлял своё слово, всё больше внимательно слушал либо витал где-то далеко в своих мыслях. Он был композитором, подрабатывал тапёром в кинотеатре, иногда его приглашали на Бассейную в Дом литераторов, где композициями его восхищался Александр Грин. Когда Степан произносил его имя, многим слышалось «Григ», и ему это особенно нравилось, ибо никто из вежливости не смел уточнять.
– А в чём обвиняют Степана? – Антона это известие и впрямь расстроило.
– Да кто ж знает… Контрреволюционная деятельность. Это как водится. Не ходите сейчас домой. Не стоит.
– Да бросьте, Вадим Алексеевич. Что ж я как пацан нашкодивший буду бегать. Никакой вины я за собой не имею. Что будет, то и будет.
– Ну как знаете, – заключил Трецкий и протянул товарищу для пожатия руку.
День, не задавшийся с самого утра, продолжил преподносить Антону сюрпризы. Дверь его квартиры оказалась открытой, а за нею он обнаружил двух незнакомых людей, раскладывающих по общей зале свои вещи. Это были женщина – лет тридцати, более чем в теле и с огромной до карикатурности грудью – и мужчина, лучше даже сказать, мужичок – относительно дамы щупленький, с редкой бородкой и оттопыренными ушами. Женщина смотрела на Антона снисходительно, а мужичок потерянно сидел на диване, опустив руки и уставясь в пол, где в беспорядке были развалены распотрошённые чемоданы.
– Здрасьте, – громко сказала женщина. – Марья Иванна. Это я.
Мужичок лениво взглянул на Антона выцветшими голубыми глазами и только кивнул головой, то ли в знак приветствия, то ли подтверждая, что женщина говорит правду.
– Антоня, – показывая пальцем на мужичка, представила его «Марья Иванна». – Тёзка ваш, Антон Сергеевич. Говорит мало, спит долго, по профессии сапожник, по призванию дятел.
– Ну… – слегка разведя руками, обиженно проговорил мужчина. – Маша… Ты это…
Маша звонко расхохоталась.
– А что? Стучит своим молоточком с утра до ночи. Чем же не дятел? Ну что ты, Тузик, я же любя.