Все три плюшевые игрушки получают по своей чашке горячего молока и укладываются спать. Хлопчатобумажное одеяло натягивается так, чтобы укрыть хобот, усы и глаза.
– Ну вот, все спят, – радостно говорит Долли.
«Долли, пора внутрь», – говорю я, выходя на Свет.
Пой-Пой садится по-турецки.
– Что ты делаешь? – спрашивает она.
Я гадаю, что она имеет в виду – мою работу или вообще.
– Я фотограф, – отвечаю я.
– Круто. А что ты фотографируешь?
– Многое, но в основном людей. А иногда мне нравится снимать птиц или цветы. Ну, природу.
– А животных?
– И их тоже, – отвечаю я.
Она улыбается.
– Хочешь сфотографировать меня? – спрашивает она, опираясь подбородком на сомкнутые в запястьях ладони, которые напоминают раскрытую книгу. Пухлые щечки, фальшивая, неестественная улыбка.
Я глажу ее по руке.
– Не думаю…
– Какая отличная идея, – перебивает меня Навид, неожиданно появляясь в дверях.
Он хмыкает. Похоже, он давно наблюдает за мной. Я плотно сжимаю губы и ничего не говорю. Внезапно комната начинает вращаться, и я чувствую, как в желудок закрадывается дикий страх.
Глава 49. Дэниел Розенштайн
Почти сто градусов[30], и температура растет.
Я беру пятидесятую защиту от солнца, выдавливаю в ладонь и мажу свою изнемогающую от жары шею. Я гляжу на Монику, чье упругое, идеально бронзовое тело становится прекраснее день ото дня. Меня охватывает смесь зависти и похоти, мое страстное желание амбивалентно – я хочу ее тело, но не разум. Часть меня знает, что проще не трогать ее там, где она не особенно красива. Я перевожу взгляд на свой ярко-розовый живот, обтянутый красными плавками от Ральфа Лорана – подарок Моники (обозначенный оранжевым листком), и вздыхаю. Прошлой ночью, когда мы с ней лежали голые, как Красавица и Чудовище, у меня вылезла кожная сыпь. За это мне нужно благодарить мою мать. Это ее вина. От нее мне передались ирландские черты – бледная веснушчатая кожа и рыжие волосы. Такое гораздо приятнее смотрится на женщинах, а не на мужчинах.
Я гляжу на столик возле Моники: флакон с десятой защитой от солнца, экземпляр «Нэшнл джиографик» и лавандовый спрей, который ей нравится распылять на свою загорелую кожу, когда она бродит вокруг бассейна.
Мне некомфортно от перегрева, и я переворачиваюсь на живот, прекрасно понимая, что делаю это неуклюже. Мне бы очень хотелось, чтобы моя кожа была чуть больше восприимчива к солнцу, чтобы мои мышцы были понакачаннее, а живот – более упругим. Я представляю Ветерана, загорелого и мускулистого. При нашей последней встрече я позавидовал тому, как расслабленно он чувствует себя в своем теле. Обычное белое полотенце оттеняло его кожу, в каждом движении присутствовала легкость. Надо бы позвонить ему, узнать, как у него дела.
Я щиплю себя за пузо, и пальцы зажимают дюйм плоти.
«Ты должен винить только себя, – с осуждением шепчет тихий голосок в моей голове. – Хватит лениться, нужно больше работать».
Тирания «должен» и «нужно».
Я представляю, что бы я сказал пациенту, который так думает, и принимаюсь мысленно произносить мантры:
«Некоторые части моего тела вполне прекрасны.
Большая часть из семидесяти восьми органов моего тела отлично работает со дня моего рождения.
Несколько раз я на самом деле испытал, что такое любовь.
Я все еще могу наслаждаться теми же ощущениями, что чувствовало мое тело, когда я был молод.
Я могу, с разрешения и при случае, фантазировать о том, кто не может принадлежать мне.
Я без особого усилия могу заказать бургер и картошку фри.
Сегодня мое тело может наслаждаться солнцем.
Я не одинок».
Я чувствую, как моя зависть растворяется.
Становится слишком жарко, чтобы загорать, и я встаю. Моника потягивается, обнажаются узкие полоски белой кожи, и под обтягивающими мокрыми плавками набухает мой член. Заколебавшись, я тянусь за защитным кремом, накидываю на себя льняную рубашку и жду, когда эрекция пройдет.
– Как насчет пообедать? – спрашиваю я.
– С удовольствием. Может, сам выберешь? – Она улыбается, поправляя бретельки бикини.
– Ты уверена? – говорю я, указывая на крохотный треугольник трусиков. – У тебя, случайно, нет твоих «напоминалок», чтобы приклеить их туда с ценными указаниями?
Она изгибает одну бровь.
– Дэниел, я в отпуске, – говорит она, вздернув нос. – В отпуске я не испытываю надобности в таких записках.
Смеясь, я целую ее в плечо. Во рту появляется привкус лаванды.
– Тем не менее я, наверное, съем крабовые пельмени или летучую рыбу. – В ее глазах лукавый блеск.
