С пульсирующей головой и затуманенным взглядом я попыталась встать, но у меня ничего не получилось.
— Я схожу с ума, — сказала я, разыскивая свои трусики. — Голоса. Они становятся громче, — расплакалась я.
Элла помогла мне подняться, и мое влагалище пронзила, как ножом, острая боль.
— Давай сначала помоемся, — сказала она. — Потом найдем Навида. Расскажем ему о случившемся.
— Нет, — отказалась я. — Нет. Я ему не доверяю.
Мы не разговаривали, пока она вела меня в женскую душевую. Думаю, в глубине души она винила себя. В глубине души она испытывала стыд — ведь это она втянула нас во все это. Превратила нас в доморощенных шпионов. В бестолковых дурочек. Мы обе не хотели видеть реальную опасность. Элла подняла с пола мои черные трусики, ненужные и испачканные, и подала их мне. Я говорила себе, что если спрятать их, скатать в крохотный плотный комочек, то они исчезнут. И прогонят то, что только что случилось.
«Забирайте меня, — думала я. — Заключайте меня в тюрьму. Наказывайте меня. Я это заслужила».
«Наконец-то до нее дошло», — глумливо расхохотались Паскуды.
Стоя перед трельяжем, я не узнавала девушку, смотревшую на меня из отражения. Синяк на щеке. Темнеющие ссадины на запястьях.
Я моргнула, и девушка моргнула в ответ.
Я вылупила глаза, и девушка сделала то же самое.
Потом я нахмурилась, и она тоже свела брови.
Я дернула себя за челку, она повторила мой жест.
Я дергала, дергала и дергала — с силой, до боли.
Полная ненависти и злости.
У меня в руке оказались густые пряди, и девушка в отражении заплакала. Я смотрела, как она кулаками бьет зеркало, не заботясь о том, что оно может разбиться. Затем она стала царапать себя. Шею. Грудь. Из царапин потекла кровь.
В этот момент вмешалась Элла. Она взяла меня за руки. Прижала меня к себе.
— Прошу тебя, прекрати, — взмолилась она.
Я подняла с пола свои волосы, уверенная, что их можно приклеить обратно. Что они прикрепятся к своему прежнему месту как на магните и просто продолжат расти.
Секундное помешательство.
— Давай оденемся, — сказала Элла.
Но я отказывалась двигаться. Я ждала, когда Элла оденет меня. Я считала, что это меньшее, что она может сделать.
— Стоп! — закричала я, просовывая руку между ног. — У меня все еще идет кровь.
Вспышка.
— Я могу что-нибудь для вас сделать? — спрашивает мужчина, расслабляя галстук.
Я мотаю головой. Он снова пытается взять меня за руку. Я выдергиваю руку.
— Вот сюда, — говорит он, — присядьте.
Он осторожно указывает на деревянную скамейку. В моей голове проясняется. Воспоминание медленно отступает.
«Сосредоточься, — говорю я себе. — Сконцентрируйся».
Я сажусь, а мужчина предпочитает стоять. Он хмурится. Проводит рукой без телефона по светлым волосам.
— Оставьте меня в покое, — говорю я.
— Вы уверены? Я могу…
— Идите, — настаиваю я. На меня давит усталость.
Он идет прочь, качая головой, и сует свой бесполезный телефон в задний карман брюк. Мое зрение восстановилось, и я смотрю ему в спину, на его серый пиджак. Неожиданно в моей руке появляется воображаемый нож, острый, изогнутый, и я с силой всаживаю его в Роберта.
— Я подумываю о творческом отпуске, — говорю я.
— Серьезно?
— Серьезно.
— Ну, меня это не очень удивляет, — говорит он, — если учесть, как напряженно ты работаешь.
— Пришлось вмешаться Монике, это она обратила мое внимание на то, что я постоянно под стрессом и ослаб. Я не сплю. Мне снятся сны, но я не сплю.
Я высмаркиваюсь. Я чувствую, что во мне сидит простуда. Всю ночь я мучился сухим кашлем, и сейчас горло саднит.
— Сожалею, — говорит Мохсин, оглядываясь по сторонам. — Давай заказывать. А потом поговорим.
В поисках Очаровательной веснушчатой официантки я тоже оглядываюсь по сторонам, но ее нигде нет. Может, у нее выходной, думаю я, представляя, как она несется вдаль на мотоцикле своего приятели и ветер треплет ее оранжевые волосы.
— Мне трудно вставать по утрам, — начинаю я.
— На тебя не похоже.
— Я придумываю всякие предлоги, чтобы не идти на работу. Все так же, как когда умерла Клара.
— Ясно.
Пауза.
— Так что, возможно, это никак не связано с твоей практикой, — говорит он, теребя свой завязанный виндзорским узлом галстук. — Может, все дело в тебе. Дэниел, что происходит?
— На прошлой неделе мне захотелось выпить, — говорю я.
— Извини, — твердо говорит он, — но это не вариант.
Наконец к нашему столику подходит официантка. Очаровательная, но без веснушек.
— Большую бутылку газированной минералки. Два стакана, спасибо, — заказывает Мохсин.
Официантка кивает и уходит.
— Если бы я передал Алексу, какой был бы протокол?
— Только Алексу?
— Я чувствую, что она нуждается в специфическом анализе.
Он, щурясь, смотрит на меня, замечает, как подрагивает моя нижняя губа.
— А что на самом деле беспокоит тебя?
— Я не чувствую себя достаточно подготовленным.
— Ну, продолжай.
— Мне следует передать заботу о ней кому-то еще. Я слишком сильно вовлечен. Слишком сильно привязался. Часть меня хочет пойти в «Электру» и…
Он вздыхает.
— Что, ты теперь у нас психиатр-дружинник?
— Я должен передать ее кому-то, — наверное, женщине.
— Это не ответ.
