— Я чувствую себя импотентом.
— В буквальном смысле? Или метафорически?
— Метафорически. Должен добавить, что только с ней. У меня пятнадцать пациентов, у большинства состояние стабильное или улучшилось. Но с Алексой все по-другому. Ее деформирующее расстройство — это для меня слишком.
— Было бы гораздо больше вреда, если бы ты сейчас отказался от нее.
— Серьезно?
— Да. Ты достаточно подготовлен для этой работы, даже больше чем достаточно. Ты устал. Она травмирована. Что происходит с твоим контрпереносом?
— Мною владеют два чувства — бессилия, безрезультативности и беспомощности. Вот поэтому я и спросил у нее адрес.
— Это три.
— То есть?
— Ты сказал, два чувства, а назвал три.
— А. Ну, наверное, тут главным образом бессилие.
— Вот так и Алекса себя чувствует, только ее чувства в сто раз сильнее. Слушай свой контрперенос. Это лучший из всех твоих инструментов, если не считать твой мозг. Не забывай, можно прочитать горы книг и считать себя невероятно умным и проницательным мастером интерпретаций, но в конечном итоге именно подлинные чувства и контрперенос наполняют смыслом работу. Дают прямой результат, открывают окно в подсознание пациента.
Пауза.
— Послушай, неспособность Алексы контролировать свое желание и свою жизнь — это нравственная проблема. Кто-то скажет, что ее патология носит политический характер. Ты должен добиться, чтобы она осознала это.
Приходит официантка с нашей водой. Ставит два стакана и наполняет их.
— Что бы вы хотели заказать? — спрашивает она, доставая ручку и блокнот.
— Краба, — отвечает Мохсин. — Две порции.
— Хорошо, — говорит она и уходит.
— Так что ты говорил?
— Ты должен добиться, чтобы она осознала свою патологию.
— Согласен. Но когда я оказываюсь лицом к лицу с Долли, самой младшей из ее личностей, я иду на попятный. Она такая уязвимая.
— И как это тебя характеризует? Твоего внутреннего мальчика? Может, есть вещи, которые нужно проработать именно тебе?
Я киваю, соглашаясь.
— Я тоскую по Кларе и почти не вижусь с матерью, — говорю я, и от печали мое горло сжимает спазм. — А теперь еще Моника хочет ребенка.
— Великолепное трио.
Я опять киваю, потягивая пузырящуюся воду.
Мохсин накрывает мое запястье ладонью.
— Ты подавлен. Переполнен.
Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь, опасаясь вызвать раздражение у Мохсина. Вместо этого я лезу в свой «дипломат» — я отвлекаюсь, чтобы унять свою боль.
— Алекса оставила мне вот это в регистратуре перед моим отпуском, — говорю я, подавая ему тонкий конверт из манильской бумаги.
«Мистеру Говоруну,
Я нарисовала это для вас. С любовью, Долли».
Мохсин улыбается.
На первом рисунке орангутанг. Штриховой рисунок большой, небрежный, но чрезвычайно точный. Он сделан янтарным карандашом и почти идеально изображает раскачивающуюся обезьяну. Длинная шерсть развевается, руки крепко сжимают две свисающие лианы. Я обращаю внимание на выражение крайней сосредоточенности на лице орангутанга, в частности в его глазах. На втором рисунке гиббон, он опять изображен с потрясающей детализацией. Его жилистая рука тянется к чему-то очень похожему на толстую веревку. На третьем — макака-резус и ее малыш. Мать и ребенок сидят на корточках, их ладони открыты, они обнимают друг друга. Хотя рисунок не такой детальный, как орангутанга и гиббона, он нравится мне больше всего. Думаю, это из-за моего глубокого уважения к психологу Гарри Харлоу и его наблюдениям за проволочными суррогатными матерями, к его открытиям, которые изменили наши представления о природе любви.
— А она талантливая, эта младшенькая. Творческая личность, — говорит Мохсин, кладя рисунок матери и ребенка поверх двух других.
— Эти рисунки символизируют ее утрату, — говорю я, — в частности матери.
— Ясно. А что насчет ее мачехи, Анны?
— Я предложил Алексе попросить ее о помощи с лекарствами.
— Хорошо. Ты мог бы даже запланировать телефонный разговор с Анной.
— Думаешь? А не подвергнет ли это риску доверие между мной и Алексой?
— Гм, возможно. Тогда просто имей этот план в виду.
Я представляю, как Алекса прижимается к проволочной суррогатной маме-обезьяне и вдруг понимает, что ее бросили к волкам.
— Послушай, никто не говорил, что это легкая работа, — говорит он, возвращая мне конверт.
— Знаю.
— И есть более легкие способы зарабатывать себе на жизнь.
— Вероятно.
Мохсин расслабляет галстук и откидывается на спинку.
