Я пожимаю плечами, защищая Эллу и одновременно принимаю исходящую от нее опасность. С тоской надеюсь, что рано или поздно она порадуется за меня.
Анна приваливается к кухонной мойке.
— Так какой у тебя рабочий график?
— С десяти до шести. Но Джек сказал, что график может быть гибким в зависимости от съемок.
Она поднимает свой бокал и шепчет:
— Я горжусь тобой.
Я, удивленная и довольная, мгновение впитываю в себя ее слова и сожалею о том, что они произнесены не мамой. О том, что мама не видит, как я занимаюсь настоящим делом. Отставив бокал, я беру фотоаппарат. Мне приятно ощущать в руке его знакомую тяжесть.
— Кстати, ты сегодня великолепно выглядишь, — говорю я. Щелк. Щелк.
— Прекрати, — говорит Анна, отворачиваясь и улыбаясь.
Она выставляет ладонь, защищаясь от фотоаппарата, хотя его внимание ей льстит. Ее мелирование более смелое, чем обычно, завитки по-девичьи упруго пружинят. Еще я замечаю, что у нее другая помада, более яркая, глаза подведены тонкой черной линией.
— Сегодня к нам зайдет мой друг Рей, — говорит она, понимая, что я обратила внимание на ее усилия. — Мы познакомились на работе. Он занимается бытовой техникой.
Щелк.
Анна работает в парфюмерном отделе одного универмага с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. До этого она была официанткой и разносила коктейли в каком-то заведении в Вест-Энде.
— А он может раздобыть мне скидку на новый фотоаппарат? — спрашиваю я, кладя старый на кухонный стол.
— Наверное, может, — говорит она, поддерживая свое хорошее настроение еще одним бокалом совиньона.
«Попроси ее налить и нам», — говорит Раннер, и я озвучиваю просьбу:
— А мне можно еще? — говорю я, протягивая бокал.
— Конечно. — Анна наливает.
— Мне уйти куда-нибудь на ночь? — спрашиваю я. — Чтобы вы с Реем…
— В этом нет надобности, — уверенно отвечает Анна. — Мы просто друзья.
— Друзья? — поддразниваю ее я.
Она улыбается, обнажая ровные, как клавиши пианино, белые зубы. И неожиданно я понимаю, что уже давно не видела Анну такой оживленной. Уход моего отца отбил у нее желание иметь отношения с другим мужчиной. Когда-то она была уверена в себе, но ее самооценка рухнула как карточный домик.
Я вспоминаю, как горько она рыдала, когда все открылось. Ее сшибло с ног то, что отец предпочел молодую. Она рассыпалась на мелкие осколки, это точно. Ее недоверие передалось мне, как порванная, деформированная одежда, которую я была вынуждена носить и которая душила меня, пока я ждала. Долго ждала. Когда же кто-нибудь вернет ее к жизни.
Вспышка.
Жарко. Середина лета.
Жужжат газонокосилки, где-то стригут живые изгороди. Включены разбрызгиватели воды. Я лежу на лужайке в саду Эллы. Мне шестнадцать, и солнце греет мои бедра.
Вспышка.
Мимо меня проходит Грейс в полосатом свободном костюмчике из шортов и лифа. Она прижимает к себе розового бини-беби, кислотно-зеленые защитные очки плотно облегают ее голову.
Она протягивает мне солонку.
— Пошли, Алекса, — говорит она и тянет меня за свободную от фруктового льда руку, — я хочу устроить море в «лягушатнике».
Соль из солонки способна воплотить мечту маленькой девочки, когда не хватает денег на летний отпуск. Элла ножным насосом надувает бассейн. Она наклоняется, сдвигает на лоб красные солнцезащитные очки в виде сердечек и подтягивает зеленый пластмассовый шланг. Я смотрю, как он кольцами растягивается по лужайке.
Звонит мой телефон.
— Привет, Анна, — говорю я. На экране — Злая ведьма Запада.
Анна всхлипывает.
— Срочно иди домой.
Я встаю.
— Что случилось?
— Немедленно, — требует она, ее голос пропитан бешенством. — Дело касается твоего отца.
На мгновение я прикидываю, а не умер ли мой отец — от сердечного удара, в автомобильной аварии, — однако я все знаю. В глубине души я знаю, что случилось. Анна обезумела.
Вспышка.
Шторы задернуты на окнах, как на незрячих глазах. Анна сидит за туалетным столиком в форме почки, таращится на свое отражение и плачет. Кажется, она не узнает женщину в зеркале и странно машет рукой — вероятно, чтобы убедиться, что там она. Женщина в зеркале, естественно, машет в ответ. Жутковато.
Она поворачивается ко мне. В одной руке у нее упаковка «Ксанакса», в другой — стакан водки.
— Он ушел, — говорит она.
Пауза.
— Кто она? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается ярость. — Я достану эту стерву.
— Кто-то из казино. Крупье.
— Что?
Анна не утруждает себя объяснениями, она закидывает в рот две таблетки «Ксанакса» и запивает водкой.
— Она еще учится в колледже! — кричит она. — Господи, студентка!
Во мне просыпается старый страх. Анна кривит рот, как маленький ребенок. Она подтягивает ноги к груди. Брошенная. Нежеланная. Она начинает медленно раскачиваться взад-вперед. Меня на мгновение захлестывает сочувствие. Искренняя симпатия к ней. Самая настоящая, без доли фальши. Она вдруг становится мне очень близкой — тоненькая, хрупкая, ранимая. Однако я знаю, что все это продлится недолго. Я бы хотела, чтобы все было иначе, но я — ребенок, которого навязал ей уход отца к чертовой студентке-крупье.
Она в шоке, думаю я.
Вспышка.
Тик-так.
