А вот я совсем не была шокирована. Мне все было предельно ясно. Отца потянуло на свежатинку. На студентку, черт побери. Анна теперь не нужна, а я отработанный материал.
Тик-так.
— Хочешь еще? — спрашивает Анна, поднимая бутылку.
«Ответь «да», — подсказывает Раннер.
На Свет выходит Онир, прикрывает бокал нашей рукой и от имени всех отвечает:
— Нет, спасибо. Сегодня у меня последняя смена у Чена.
— О.
— А после работы за мной заедет Элла.
— Вы, девочки, собираетесь развлечься? — спрашивает Анна.
— Шон сегодня устраивает дома вечеринку.
— Шон? А кто такой Шон?
— Один мой знакомый парень. Он мне нравится.
— Я с ним познакомлюсь?
— Я бы не хотела заходить с ним так далеко.
Анна улыбается и пожимает плечами в ответ на шутку Онир.
— Ты будешь есть перед уходом? Я приготовила…
— Нет, спасибо, я уже ела. Тебе нужна какая-то помощь перед приходом Рея?
— Нет.
— Уверена?
— Уверена. Просто береги себя, ладно?
— Не беспокойся, — говорю я, возвращаясь на Свет, — если кто-то попытается сделать что-то нехорошее, я одолею его числом.
Эту старую шутку я услышала по телевизору на одном ток-шоу. Обычно Анна над ней смеялась, но сегодня она сжимает мое плечо и говорит:
— Что ж, идите, вам не надо опаздывать.
Мистер Чен вырезает из глянцевого приложения к какому-то журналу фотографию корги королевы. Когда дело доходит до хвоста, он от усердия высовывает язык и очень тщательно режет крохотными ножничками.
— Привет, — говорю я.
Мистер Чен поднимает голову и улыбается.
— Это куда? — спрашиваю я, видя на прилавке еще трех корги.
— Туда, — он указывает ножницами, — на кухонный люк.
— Почему вы так любите королеву? — спрашиваю я, сообразив, что никогда его об этом не спрашивала.
— Она истинная благородная дама, — отвечает он, — и она делает много хорошего для страны. Вот! — Он поднимает вверх четвертого корги и смотрит на него против света, как на рентгене.
Довольный своей работой — целой стаей отличных собак, — он бросает журнал в мусорную корзину за прилавком.
— Итак, сегодня твой последний вечер, — говорит он, пряча ножницы в задний карман.
Я киваю.
— Спасибо за все, — говорю я. — Если у вас будет запарка, если вам понадобится кто-то…
— Нет. Хватит с тебя обедов и мытья посуды, — заявляет он, взмахивая рукой. — Теперь ты фотограф.
Он протягивает мне конверт.
— Это тебе, — говорит он, — на покупку нового фотоаппарата.
— Я не могу…
— Бери, — настаивает он.
Потрясенная, я бросаюсь ему на шею и крепко обнимаю. Мистер Чен остается сдержан, тверд, как доска, однако я знаю, что ему приятна моя благодарность: его улыбка ширится, глаза увлажняются. Звучит невысказанное: «Я буду по тебе скучать».
— Вот, смотрите, — говорю я, разворачивая газетный лист. — Это я фотографировала.
— Ты?
— Я, — отвечаю я.
— Здорово.
— Спасибо. Фокус был на вот этого участника демонстрации. Он из «Черных революционеров Лондона», — я тычу пальцем, — а вот закусочная, которая обманом завлекала нелегалов и нанимала их на работу. А потом заявляла на них властям, и их депортировали.
— Домой?
Я киваю, замечая, что мистер Чен мрачнеет. Тоскует, наверное, по дому, по Синину. Его история иммиграции такая же, как у моего отца, который тоже приехал в Англию с надеждой на лучшую жизнь.
Путешествие моего отца включало два морских перехода, ночной поезд и дорогу автостопом в обществе человека, которому он совсем не доверял. Когда отец наконец-то добрался до острова Тэтчер, «Дюран Дюран» и рыбы с жареной картошкой, дальнейший путь он проделал пешком. Обувью ему служили мешки для мусора, обмотанные изолентой. С деньгами было туго, а водонепроницаемые ботинки стоили дорого. Как мне рассказывала мама, от него она узнала, что изолента предназначалась не только для того, чтобы защитить ноги, но и чтобы сконструировать из мешков что-то похожее на обувь ковбоев. Так что, когда мой отец прибыл в Англию, его ноги были не только сухими, но и обуты в нечто стильное.
Обычно отец держал свою обувь в безукоризненно чистых коричневых коробках, которые составлял стопкой рядом с кроватью, и в детстве одной из моих обязанностей было мыть и чистить ее. Этому он научил меня сам. Каждую пятницу по вечерам ботинки выставлялись за кухонную дверь. Они напоминали огромных черных жуков.
«Три сильнее, куколка, — говорил отец, проверяя, есть ли изъяны. — Вот так. А теперь будь хорошей девочкой и займись моими рубашками».
В то время я была рада получить его одобрение, даже если ради этого приходилось батрачить на человека, который считал себя безупречным и наделенным правом использовать рабский труд. Его слова: «Могу и буду» были вырезаны на столбике кровати. Они были для него каким-то коварным и трагическим заклинанием, когда он стоял и с улыбкой наблюдал, как я глажу и чищу.
Элла стоит, привалившись к своему «Фиату Пунто» на противоположной стороне улицы.
— Готова? — спрашиваю я.
— Я уже родилась готовой. — Она улыбается и протягивает мне свой «косяк».
