— Знаю, — говорю я. — Это задевает. Чертовы сучки.
— Думаешь, эти девочки говорят по-английски?
— Немного, наверное, — шепчу я. — Навид и Кесси считают, что они должны знать язык только для того, чтобы ориентироваться в городе и выполнять мелкие поручения. Но не настолько, чтобы стать слишком независимыми. Вероятно, поэтому он и попросил тебя помочь им. Что он сказал?
— Именно это. Научи их основам. Больше ничему.
— Разумно. Если они станут самостоятельными, они смогут посеять смуту.
«Ты права, — добавляет Раннер, — лучший способ контролировать человека — заставить его почувствовать себя как можно дальше от дома. Это включает и незнание языка той страны, где живешь».
Я насчитываю в Дрессировочном доме пять спален: три на втором этаже, две на первом. Стены в основном голые, если не считать случайно оказавшихся там открыток и высохших следов от потеков воды. Кесси идет за нами и указывает на маленькую комнатку с белеными стенами, как в гардеробной «Электры». С соснового шеста свисает красный шелковый саронг.
Я бросаю быстрый взгляд в соседнюю комнату: две сдвинутые односпальные кровати, одно большое одеяло. В углу гигантский плюшевый панда с огромными стеклянными глазами.
«Выглядит как обкуренный», — хмыкает Раннер.
Панда напоминает мне об игрушках, которые всегда можно увидеть на ярмарке, но редко получается выиграть. Своим размером и забавностью они привлекают сильнее, чем полудохлая золотая рыбка, которая чаще и становится призом.
Кесси голой ступней сдвигает узкий матрас и случайно сбивает будильник «Хелло, Китти» и серебристую рамочку с фотографией Пой-Пой — на ней она, кажется, с бабушкой и дедушкой, все трое на залитом солнцем пляже. Я поднимаю фотографию и ставлю на сосновый комод. На меня со снимка смотрит улыбающаяся Пой-Пой, ее волосы собраны в «хвост», она бьет ладошкой по синему пластмассовому ведру, строя песчаный замок. Рядом в песок воткнута желтая лопатка.
— Эти девчонки, — пренебрежительно говорит Кесси, отмахиваясь от фотографии, — слишком глупы, слишком сильно тоскуют по дому.
— А где их дом? — спрашиваю я.
— Везде, — отвечает она, придвигая старый матрас к стене. — Кто откуда приехал, там и их дом.
Мы втроем вытаскиваем матрас из комнаты и, следуя указаниям Кесси, приваливаем его к перилам лестницы. Под матрасом обнаруживаются остатки целлофановых пакетов, обертки от конфет и книжка «Анджелина-Балерина»[26].
Открыв маленькое окошко, Элла впускает в комнату ночной воздух. На подоконнике валяются дохлые мухи с пыльными крыльями. Элла щелчками выбрасывает их за окно. Я представляю, как они падают рядом с красным бамбуком внизу и их крохотные тельца сковываются морозом. Я вдруг вспоминаю, каким был конец жизненного пути мамы — совсем не таким, как у мух. Огонь горелки быстро обрабатывал ее поломанное тело, стирая ее из моего мира.
— Эту комнату будут использовать для съемок. Это киносъемочная, — говорит Кесси, упирая в бока руки с маникюром. На ее верхней губе блестит пот.
— К какому сроку она должна быть готова? — спрашивает Элла.
— К следующей неделе. Сначала мне нужно купить новую кровать. И сделать так, чтобы она выглядела красиво, — говорит она, взмахивая рукой. — Крупным клиентам с деньгами хочется смотреть на наших красивых девочек.
У меня холодеет в животе. Я чувствую кислый рвотный позыв, во рту появляется мерзкий комок слизи.
— Этим девочкам так повезло, — продолжает она. — У них хорошая жизнь. О них хорошо заботятся. У них много денег. После той нищеты, что была у них дома, они теперь живут как принцессы.
«Вранье!» — кричит Раннер. От неожиданности я и Тело подпрыгиваем.
Кесси направляется к составленным в дальнем углу двум большим картонным коробкам, обмотанным блестящей клейкой лентой.
Перочинным ножичком она разрезает скотч.
— Вот, — говорит она, протягивая Элле видеокамеру, а мне — штатив. — Берите.
Затем она достает две веб-камеры, пару жестких дисков, микрофоны, зеркальный фотоаппарат и контроллер для стриминга. Все инструкции отпечатаны на китайском. На полу высится гора упаковочной пузырчатой пленки.
— Hǎo xiōngdì, Tao! — ликует она.
— Он живет в Китае? Твой брат? — спрашиваю я.
— Да, — отвечает она, — уже много лет.
Она отворачивается.
Элла смотрит на меня.
— Ты, наверное, скучаешь по нему, — говорю я.
— Трудно одной, — добавляет Элла.
Кесси одной рукой вытирает лоб, а другой пытается расплющить коробку.
— Иногда. — Она улыбается, обнажая коричневые, как будто их окунули в чай, клыки — расплата за все то дерьмо, что она говорит.
Я улыбаюсь.
— Я займусь этой, — говорю я, открывая вторую коробку и доставая еще два жестких диска, плюшевых зверей, коробочки с гримом и пастельного цвета секс-игрушки.
— Спасибо, — говорит она, пожимая руки мне и Элле так, будто мы ее близкие подруги, — а потом мы поедим.
— Здорово, — говорю я, поглаживая живот.
Как только она отворачивается, я быстро сдираю лист с надписью «Счет отправителя» и прячу ее в задний карман. На обратной стороне напечатан адрес Тао. Я достаю свой телефон.
