Она оглядывается, замолчав. Убеждается, что нас никто не слышит. Глубоко вздыхает и любуется своими ногтями.
— Я слышала, как Навид по телефону разговаривал с Тао, — говорит она, понизив голос. — Там было что-то насчет отправки через Утрехт.
Я закрываю глаза, представляя грядущий вечер. Шон. Эми. Навид и парни из Нидерландов — мысль о новом платье уже кажется мне ошибочной. Я встаю. Разделитель разводит пальцы ног еще шире. У меня сжимается сердце. Надежда увядает.
«Сеть, — говорит Раннер, и ее глаза гневно блестят, — он организует сеть торговли людьми».
Алекса опаздывает. Алекса никогда не опаздывает.
Я перекладываю степлер и нож для конвертов, кладу их в одну линию с настольными часами, затем лезу в верхний ящик письменного стола в надежде, что там завалялась шоколадка. Ничего.
Я решаю перечитать свои записи, оценить, есть прогресс или нет. Алекса все еще диковатая, неприрученная, ускользает, как туман. Ее внутреннее «я» не вполне осязаемо, а ее идентичности сложны и удивительны. Где она? Она опаздывает уже на двадцать минут.
Сегодня неявка. Мы с Алексой работаем почти четыре месяца. Хотя доверие постепенно формируется, интегрировать личности Алексы оказалось трудно. Я даже не знаю, стоит ли это делать. Может, ей надо, или им надо, чтобы они существовали как отдельные части ее? Вопрос в том, возможна ли вообще интеграция.
Алекса не рвет связи с «Электрой», пытается собрать улики на Навида (владельца клуба), использует Эллу, свою ближайшую подругу, в качестве предлога, чтобы вмешиваться. Интересно, может, она пристрастилась к острым ощущениям? К постоянной угрозе? Может, она чувствует себя живой только среди конфликтов и риска?
Я должен быть жестче, заставить ее понять, что карьера фотографа важнее, чем соваться в дела так называемой подруги. Я брошу ей вызов. Заставлю ее понять, что прошлое определяет ее нынешнее поведение.
Хотя я не обязан участвовать в ее драме, я задаюсь вопросом, являюсь ли я сторонним наблюдателем. Может, я реинкарнирую что-то из ее прошлого? Игнорирую ее уродливое окружение. Под этим я подразумеваю Долли. Может, Долли пытается меня о чем-то предупредить? И часть меня отказывается слушать?
Я смотрю на часы.
Я думаю: подожду еще пять минут и позвоню.
В окно я вижу двух медсестер, обе тощие, в белых халатах. Они бегут через лужайку, как две быстрые сигареты. Шарлотта наверняка получает удовольствие от этого преследования. В конечном итоге они догоняют ее, каждая берет ее за руку. Шарлотта смотрит в небо. Ее лицо напряжено, глаза — как грязные лужи на дорожках «Глендауна».
Двадцать пять минут девятого.
Я беру телефон и набираю номер Алексы.
Ответа нет.
Я предпринимаю еще одну попытку.
Опять нет ответа.
Что-то не так.
Я распахиваю глаза — тик-так — телефон звонит как сумасшедший, но мне до него не дотянуться.
Рядом со мной валяется платье с золотыми блестками. На подоле — засохшая грязь, кое-где блестки оторвались и рассыпались по полу, как блестящие конфетти.
Я медленно вытягиваю руку и вижу ссадину на запястье, часы куда-то делись.
«Какая беспечность — так испачкать новое платье, — мысленно говорю я. — Беспечность и глупость».
Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться.
«Что случилось? Почему я голая лежу на полу в своей спальне?»
Неожиданно в обоняние врывается запах тухлого мяса. В голове стучит, в горле пересохло от жажды.
«Вставай», — приказывают Паскуды.
Как ни удивительно, Тело подчиняется.
Наверняка вчера вечером я слишком много выпила. Заняв сидячее положение, я таращусь на свои ноги — голые и в красных пупырышках.
«Разве на мне не было чулок?»
Я оглядываю комнату, но чулок нигде не вижу. Зато замечаю ссадины на другом запястье. Я с испугом понимаю, что потеряла время. Много времени.
Наверное, я отключилась, решаю я, зная, что теряю время я только тогда, когда переживаю стресс, когда устала, испугана или протестую. Я похлопываю себя по голове, надеясь вытрясти что-нибудь полезное или разбудить кого-нибудь.
«Раннер! — кричу я. — Онир!»
Ничего.
Я бреду в ванную и плюхаюсь на унитаз. И специально бьюсь затылком о стену. Начав писать, я соображаю, что не подняла крышку. Но на то, чтобы встать, у меня нет сил, поэтому я продолжаю сидеть, и по моим ногам течет теплая моча.
Когда я встаю, я понимаю, что все еще пьяна — меня качает, когда я наклоняюсь, чтобы вытереть сиденье.
«Взгляни на себя, — презрительно хмыкают Паскуды, — стыд и срам».
«Пошли вы», — отбиваюсь я.
Я подхожу к раковине, включаю горячую воду. Пар быстро затуманивает зеркало на стене. Я за три движения, как автомобильные «дворники», ладонью стираю его. Вжик-бум. Вжик-бум. Вжик-бум. Мое тело неожиданно дергается. Из зеркала на меня смотрит избитая девушка. На левой щеке у нее порез.
«Это я? Эти все синяки мои?»
Я быстро осматриваю тело на предмет других повреждений — на плече я вижу ссадину.
«Что случилось?» — в отчаянии снова спрашиваю я.
Молчание.
Паскуды посмеиваются.
«Рассказывайте», — молю я.
