«А ты попробуй, заставь нас», — хмыкают они и отворачивают самодовольные и жестокие физиономии.
Я ищу остальных, но их нет. Пропали. В Гнезде пусто.
«Простите меня! — кричу я. — Где все?»
Наверное, я совершила нечто ужасное, если вся Стая исчезла, а может, они просто испугались, может, тирания Паскуд заставила их куда-то забиться.
«Все в порядке, — наконец шепчет Раннер, — все целы. Не беспокойся».
Я с облегчением чувствую, как сердцебиение замедляется.
…и вот я в ванне. Тик-так. Кожа болит, как от тысячи мелких порезов бумагой. Пальцы сжимают эмалированный край ванны. Жмурясь от боли, я жду приговора Паскуд, их милостивого и садистского разрешения погрузить голову под воду.
«Кто у нас тут грязный? — издеваются они. — Давай-ка, очисть себя».
Я опускаю голову под воду, и масло чайного дерева обжигает раны у меня на лице.
«Я, я грязная, — говорю я. — Я, я, я, я, я».
Тик-так.
Тик-так.
Стук в дверь неожиданно будит меня.
— Ты как там? — кричит Анна.
Я оглядываюсь. Ванная. Зеркало. Персиковые полотенца. Шипучие бомбочки.
— В порядке, — с трудом выговариваю я. — Сейчас выйду.
— Я собираюсь к Рею. Суп в духовке. Куриный, твой любимый.
— Спасибо, — говорю я.
Я дрожу, вода уже остыла.
«Подъем, подъем», — хохочут Паскуды.
Мне удается одеться, я добредаю до кухни — телефон показывает семнадцать минут первого, — насыпаю себе миску шоколадных шариков, заливаю их «Золотым молоком» и пальцем снимаю сливки из-под крышки. Шарики плавают, как затерянные в океане. Я ложкой отодвигаю их и пью молоко прямо из миски. Мой рот горит.
Все мои движения — как на замедленной съемке. Мои сознание и тело фильтруют запахи, вкусы и звуки, как будто не могут впустить их в жизнь. Мне хочется заблокировать весь день и все, что связано с прошлой ночью.
«Ну, пожалуйста», — думаю я и произношу слова вслух, зная, что их никто не услышит:
— Пожалуйста, пусть все это исчезнет.
Гул открытого холодильника выдирает меня из паники. Мигающая красная лампочка и частый писк сообщают мне, что дверца нараспашку. Я закрываю ее, и мое влагалище пронзает острая боль. Я сгибаюсь пополам, ухватившись за кухонный прилавок. Тело мгновенно просыпается.
Я сую руку в чистые трусики, прикасаюсь к тому месту, где болит, затем вытаскиваю руку и нюхаю пальцы. Это не то, что я думала, — мое тело не разлагается, как дохлое животное, как тухлое мясо, оставленное на лугу. Никакого дурного запаха нет, думаю я. Я все та же Алекса, я все еще…
Алекса.
Алекса Ву. Родилась в мае девяносто четвертого года. Фотограф. Лучшая подруга Эллы. Строитель Гнезда для Стаи.
Звонит телефон.
— Алло?
— Это я, Элла. Ты как?
— Ты сегодня уже звонила? — спрашиваю я.
— Нет, а что?
— Кто-то звонил, — отвечаю я, слыша на том конце уже въевшийся брейк-бит.
— Не я, — говорит она. — Черт побери, Грейс, да выключи ты эту музыку! Извини. Ты в порядке?
— Нет, — отвечаю я, глядя на запястья. — Что-то произошло. Что-то ужасное.
Музыка смолкает.
— Знаю. Я очень беспокоилась за тебя, но ты настояла на том, чтобы пойти домой одной после того, как я заставила тебя помыться.
— Мое лицо, — говорю я, игнорируя слова Эллы, — все в синяках.
— Ты просто исчезла. Мы с Шоном везде тебя искали. А потом я нашла тебя в гардеробной у девочек, ты была без сознания. Не помнишь?
— Нет.
— Господи, Алекса, просто не верится, что ты ничего не помнишь. У вас с Шоном что-то произошло, и ты плеснула ему в лицо свою выпивку. Потом ты стала глушить текилу…
— Что?
— …с тем типом. Вас познакомил Навид. Я подумала, что ты пытаешься что-то выяснить о том доме. Но ночь продолжалась, и мне показалось, что ты втюрилась в него.
— В него?
Я закрываю глаза, и в моем сознании появляется смутный образ мужчины в сером костюме.
— Думаю…
Вспышка.
— Кажется, я помню его.
— Он мерзкий, — говорит Элла, откашлявшись. — Аннабела сказала, что он был жесток с некоторыми из девочек.
Я опускаюсь на кухонный пол, зажимая трубку плечом.
Вспышка.
Я лежу на холодном полу в гардеробной и не могу пошевелиться. Мои руки скованы наручниками и заведены за голову.
Он сильно давит коленом мне на грудь.
Я пытаюсь закричать.
Он зажимает мне рот.
Расстегивает брюки.
Вспышка.
— Кажется, меня чем-то накачали и изнасиловали, — говорю я. — Рогипнолом. Он подмешал его в выпивку.
— Что? Кто?
— Тот Тип в сером костюме.
— О боже, Алекса.
— Я не могла пошевелиться, когда он…
— Я сейчас приеду, — говорит мой Здравый смысл, — сиди на месте. Уже еду.
Я откладываю телефон, и меня рвет на пол.
«Гадкий кусок дерьма», — издеваются Паскуды и заставляют мою руку ударить меня по лицу. Со всей силы.
— Отец Шарлотты на третьей линии.
— Скажите ему, что я на встрече, — говорю я. — Запишите его номер. Передайте, что я перезвоню.
— Он аж из штанов выпрыгивает.
Я улыбаюсь шутке своей секретарши. Кажется, боль от разлуки с дочерью постепенно утихает. Я представляю Сюзанну, и в голове, как карточки в картотеке, мелькают ее выпускные снимки. Я вспоминаю, как пыжился от гордости, когда она уехала из дому, чтобы в Нью-Йорке изучать историю.
— Даже матери лгут, — говорю я. — Это есть в их должностной инструкции.
