— Принеси-ка мне еще льда, девчонка! — кричит он, сталкивая меня с колен и размахивая пустым стаканом перед моим лицом.
Вспышка.
Я смотрю на мешок со льдом — по краю мешка танцуют пухлые пингвины — и принимаюсь бить им о край «острова», сожалея о том, что это не башка моего отца. Бух. Бух. Бух.
«Ненавижу тебя». — Мои губы беззвучно произносят слова.
Вернувшись, я смотрю на холодную свиную грудинку и раскуроченных лобстеров — индейки на столе нет, — затем бросаю кусок льда в графин с виски.
— Еще, — требует он. — Какая же ты бестолковая. Тупица. Лучше иметь в доме гусей, чем девчонку.
Он тычет меня пальцем в живот.
— Растолстеешь, и никто тебя не захочет. Особенно я. — Он хохочет.
Я запихиваю в рот грудинку и проглатываю ее. С вызовом. У меня в горле встает комок.
Вспышка.
Они уже пьяны. Отец напяливает оранжевую бумажную корону. Анна танцует под старые рождественские песни.
— Ты маленькая шлюшка? — орет отец за стеной моей спальни. — Ну, скажи.
Я зажимаю Долли уши. Зажмуриваюсь. Изголовье бьется о стену.
— Ну, скажи! — опять орет отец.
Анна не отвечает.
Я представляю, как она молчит, то ли в шоке, то ли с кляпом во рту. Он насилует ее, и для обоих это дело и страшное, и знакомое.
Вспышка.
Тик-так.
Я моргаю, и образы исчезают. Но я помню, как ее молчание, его слова и стук изголовья отдавались эхом и хрустом у меня в груди. Как я блокировала боль, ножом полосуя свои ноги.
Я уношу тарелки, а Рей и Анна перебираются на наш старый, продавленный диван. Тела накормлены. Елочная гирлянда отбрасывает круглые блики на их лбы.
— Я сложу все в посудомойку, — говорю я, выглядывая из кухни.
От этого движения между ног разливается боль, напоминая о Типе в сером костюме.
— Спасибо, — говорит Анна, волшебным образом оказываясь позади меня. — Ты уже уходишь? — шепчет она. — Просто…
— Не переживай, — говорю я. — Элла заедет за мной через час.
— Чем вы собираетесь заняться?
— Не знаю. Может, пойдем в кино, — лгу я.
Она берет два пухлых стакана для бренди.
— Не забудь под елкой рождественские подарки. Повязка на голову для Грейс и духи для Эллы.
— Все взяла, — говорю я, — спасибо.
— Их мама вернулась?
— Пару дней назад.
— Вовремя. — Она размышляет. — Это же надо, взять да исчезнуть и оставить Грейс на попечение Эллы. Полная безответственность.
Раннер бросает на Анну мрачный взгляд.
«Ну у нее и выдержка», — говорит она у меня в голове.
Анна откашливается и придвигается еще ближе ко мне.
— Примерно через час Рею нужно уходить, — шепчет она.
— Ясно, поняла, — говорю я, ставя в машину последнюю тарелку и закрывая дверцу. — Я буду наверху, в своей комнате.
Мы едем в машине. Без музыки. Опускается ночь. На улицах полно собачников со своими подопечными. По узким дорожкам в парке катят велосипедисты.
— Как ты себя чувствуешь после всего, что было в клубе? Как твои запястья? — спрашивает Элла, переключая передачу.
Я медленно выдыхаю.
— Разозленной. Озадаченной. Полной дурой.
«Ты не виновата, — шепчет Онир, — ты ничего плохого не сделала».
«Ничего плохого? — хмыкают Паскуды. — Да она шлюха. Потаскуха».
«Не слушай их, — говорит Онир. — Они ошибаются».
Паскуды смотрят на меня, когда я обхватываю свое запястье. Я еще никогда не видела в их глазах столько злобы и дикости.
Элла жмет на газ.
— Постарайся забыть ту ночь, — советует она.
— Тебе легко говорить, — ощетиниваюсь я. — Ведь не тебя изнасиловали.
Мы въезжаем в Ист-Сайд. Некогда заброшенные дома отреставрированы и облагорожены. Пальмы в кадках, быстрые спорткары и величественные глицинии, заменившие росшие здесь раньше поникшие фуксии. Мы сворачиваем в сельскую тишину и паркуемся у тротуара, по которому бежит пацан в мешковатых джинсах. Он освистывает нас и показывает нам язык. Я отвечаю ему тем же. Он хохочет и исчезает в ночи, на его пальце висит упаковка «Бада» без одной банки.
«Мерзкий гаденыш», — бормочет Онир. И вздергивает подбородок.
Элла выключает двигатель. Я смотрю, как подергиваются шторы на напоминающих усталые глаза окнах знакомого викторианского здания.
«Дом для дрессировки, как мне тебе помочь?»
Красная дверь похожа на распахнутую пасть какого-то дикого животного, ожидающего, когда его накормят. Волка, льва. Может, тигра.
В окне появляется Навид, он улыбается, видя нас у кованой калитки. С его губы свисает сигарета.
Я вслед за Эллой иду мимо высокого бамбука, увядшего, как и мое желание быть здесь. Мы стучим, и дверь открывает незнакомая луноликая девочка с будто покусанными пчелами щеками и прямой челкой. Ее глаза вращаются, как стрелки часов. Тик-так.
— Да? — говорит она. Ее глаза неожиданно останавливаются, а потом их взгляд скользит по нам.
Позади нас появляется еще одна девочка, она запыхалась, на лице сплошной макияж. Она прижимает к груди упаковку бумажных полотенец и стиральный порошок.
— Впусти их, — слышу я голос Навида.
Элла на мгновение дотрагивается до меня и исчезает, и я стою на месте, сожалея о том, что мы вляпались в эту историю. В душе медленно крепнет раздражение на Эллу.
«Не забывай, все это ради добра», — говорит Раннер.
«Мученица», — хмыкают Паскуды.
