— Спасибо, — говорит она, целуя его в губы, — ты тоже отлично выглядишь.
Я отвожу взгляд.
Долли хихикает.
Онир опускает глаза и поводит соблазнительным плечиком.
Раннер зорко наблюдает, ее губы раздраженно искривлены, а Паскуды выпучили красные глаза. Под их черными капюшонами царит настороженная тишина, она заставляет меня зябко ежиться, несмотря на то что в помещении тепло.
— Поставлю цветы в вазу, — говорю я, отправляя Долли обратно в Тело.
— Она под мойкой, — напоминает Анна.
Раннер отдает честь и щелкает каблуками.
«Рей похож на огромный идеальный персик!» — говорит Долли, сидя на краю Гнезда, свесив ноги.
Анна занимается ужином, а мы с Реем устраиваемся за столом в столовой. Белая хлопчатобумажная скатерть, мятая из-за того, что ее пересушили, закрывает накопившиеся за долгие годы царапины и следы от воды на столешнице.
Мы по очереди проявляем вежливость, задавая однообразные вопросы о рождественских праздниках, о работе и о том, чем занимались весь день.
«Валялась в кровати, притворялась больной», — с презрительным фырканьем говорит Раннер.
Долли выпрыгивает из Гнезда и, расталкивая локтями Раннер и Онир, устремляется вперед.
«Алексе плохо! — говорит она. — Взгляните на ее запястья. И у нее болит между ног».
«Она это заслужила», — шипят Паскуды.
Я смотрю на свои запястья — они никуда не делись, эти страшные ссадины. Они служат мне напоминанием и болят. Я натягиваю вниз рукава.
Рей откашливается.
— У меня хорошая новость, — говорит он, выпячивая грудь, как откормленный фрегат. — Меня повысили. До регионального менеджера.
— Мои поздравления! — восклицает Анна, тянется к нему и целует в макушку. — Я горжусь тобой.
«Видишь, мужчина-ребенок…»
«Все ясно! — кричу я. — Раннер, я все поняла, поэтому заткнись, черт побери!»
Я чувствую, как меня задевают слова Анны. Это не кровоточащий укус бешеной собаки, а просто укол клыком. В сердце. Анна редко хвалит меня, тем более за успехи в работе.
Меня охватывает ревность, и я тут же отгоняю ее, пиная себя в икру — от старых привычек трудно избавиться.
«Рим строился не за один день», — говорит Онир, легко поглаживая меня.
Раннер закатывает глаза.
«Фи, — отмахивается она, — ты точно королева всех клише».
Я наблюдаю за Анной, которая снует по кухне, как фигуристка. Когда она ставит блюдо с говядиной на стол, Рей ликует. Он выпячивает живот так, что на нем натягивается пурпурная рубашка, и похлопывает по нему, как бы предупреждая его, что скоро он получит нечто вкусненькое.
— Ого, красота какая, — говорит Рей, принимаясь за еду еще до того, как мы с Анной берем в руки вилки.
— Милости прошу, угощайся, — говорит Анна, изящным жестом убирая волосы с лица.
— Божественно, — говорит Рей с набитым ртом — мне удается между его передними зубами разглядеть пережеванные говядину и тесто. По его подбородку течет тоненькая струйка сока. Анна наклоняется вперед и стирает ее. Раннер многозначительно смотрит на меня.
Наконец мы подходим к десерту. Персики напоминают детские щечки, розовые и пухлые. А кусочки мускатного ореха — россыпь веснушек. Рей в несколько секунд расправляется со своей порцией. Он выскребает свою плошку, как будто его желудок не наелся. Дурацкая синтетическая рубашка натягивается все сильнее, в расстегнутом вороте торчат клочья седых волос.
— Это вам, — говорит он, протягивая нам подарки, которые до этого держал под столом.
— Спасибо, — говорит Анна.
Я быстро разворачиваю свой и вижу потрясающий кожаный футляр для фотоаппарата. Я подношу его к носу и вдыхаю теплый запах. Гладкая кожа являет собой разительный контраст с тканью, из которой сделан мой нынешний чехол.
«Ого», — восхищается Стая.
— Рей, он просто прекрасен, — улыбаюсь я.
Анна тоже восхищена подарком, брошью, которую она тут же прикалывает к своему черному платью.
— Очень красиво, — говорит она, поглаживая кошечку из белой эмали. — Как ты узнал, что я люблю кошек?
— Я не знал, — говорит Рей. — Я просто увидел ее и сразу подумал о тебе. Наверное, из-за ее глаз.
Анна улыбается.
— Давайте сфотографируемся, — неожиданно предлагает Анна, — поставим затвор на автоматический спуск.
Я беру фотоаппарат, устанавливаю его на камин, и мы все трое с улыбками ждем вспышки.
Внутри у меня разливается приятное тепло, когда я устраиваю фотоаппарат в его новом кожаном доме. Я испытываю благодарность и удовлетворение — чувства, такие отличные от тех, что я испытывала в рождественские праздники, проведенные с отцом. Рождество всегда было поводом, чтобы напиться, а с выпивкой начинался ад. Я изо всех сил стараюсь размыть эти воспоминания, как сон.
Вспышка.
Отец тычет в меня блестящей хлопушкой.
— Тяни! — говорит он.
Внутри оранжевая бумажная корона, еще какая-то мелочь и крохотное ручное зеркальце.
— Не смотри, — говорит отец, — оно может треснуть. — Хахахахахахахаха.
Он пьяно подтягивает меня к себе. Одной рукой он ковыряется в своих зубах, другой держит меня за талию и пытается усадить к себе на колени. Целует в обе щеки.
— Не делай этого, — говорит Анна, слова срываются с языка против ее воли.
Он злобно прищуривается.
