— Дыши, не торопись. — Нин дышала вместе с Эстер, пока та не успокоилась. — Не торопись.
Потом она снова взялась за руль и медленно подъехала к пикапу.
Эстер страстно захотелось обнять ее, попросить прощения за то, что она тогда молча исчезла, спросить Нин, как ей сейчас живется, не затянуло ли ее в черную воронку горя. Как она пережила несчастье? Нанизывает ли по-прежнему ожерелья из опаловых раковин вместе с женщинами из своего рода? Эти женщины когда-то учили Эстер и Ауру звать к себе лебедей и петь тюленям.
Но ничего, кроме «спасибо», Эстер сказать не смогла.
Не глуша мотор, Нин сходила к пикапу за вещами Эстер. В одной руке она тащила сумки, а другой придерживала парик, чтобы его не унесло ветром. Открыв дверцу, Нин сложила вещи Эстер на заднее сиденье. Эстер протянула ей плед, все еще хранящий тепло ее тела.
— Старри, — запротестовала было Нин.
Но Эстер уперлась. С пледом в руках Нин направилась к пикапу. Эстер отвернулась, ругая себя за трусость. Через несколько минут машина качнулась: Нин положила лебедя в багажник.
— Больше ничего не осталось? — спросила она, снова садясь за руль.
Эстер обернулась и оглядела сумки.
— Да, все на месте.
— С пикапом разберемся завтра. Здесь ему ничего не сделается. А теперь, — Нин сняла машину с ручного тормоза, — отвезем тебя к врачу.
— Все клиники сейчас закрыты, — заспорила Эстер, хотя голова у нее гудела.
— А я не в клинику тебя повезу, сама знаешь. — Нин вывернула на прибрежную дорогу.
Эстер так разнервничалась, что у нее свело желудок.
Нин коротко, но цепко взглянула на нее и мягко сказала:
— Лебедь — это не знак. Не кори себя еще больше.
Почти всю дорогу Эстер просидела с закрытыми глазами, лишь изредка поглядывая на полосы заката, отражавшиеся в подернутом сумерками море. Она почувствовала, что машина замедляет ход и останавливается, но глаз так и не открыла.
— Приехали, — сказала Нин.
Эстер неохотно оглядела грунтовую подъездную дорогу и газон перед родительским домом. Здесь прошло их с Аурой детство. Серовато-белый фасад. Завитки дыма из трубы. Отливающие перламутром окна светятся в лучах низко висящего солнца. С тех пор как Эстер уехала, прошел год, но ей казалось, что все десять, — в такое смятение ее приводила мысль о возвращении; она заранее представляла, сколько возникнет раздражающих помех. Но в эту минуту все было просто и спокойно. Возвращение домой. Туда, откуда она родом. В Дом-Ракушку.
— Все осталось как было, — тихо проговорила Эстер.
— И все изменилось, — прибавила Нин.
Эстер кивнула. Все стало другим.
Занавешенные окна в торце дома были темными, размыто светилось только окно отцовского кабинета. Зимний полдень, голые пальцы Дерева шелки[2] стучат в окно. Голос отца: «Черная дыра, Старри, — это область космоса, где гравитация такая сильная, что захватывает даже свет».
— Я не могу явиться к ним в таком виде. — Эстер коснулась наливавшейся на лбу шишки. — Не хочу, чтобы они суетились.
— Вот это правильно, — согласилась Нин.
Эстер с недоумением взглянула на нее.
— Фрейя у себя в студии с клиенткой, работа затянулась. А у одного из клиентов Джека паническая атака, человеку срочно понадобилась сессия на дому. — Нин говорила мягко и уверенно. — Вот почему мама приехала пораньше. К тому времени, как они освободятся, все будет уже готово. Ну и я тоже приехала пораньше.
Эстер опустила глаза и стала рассматривать собственные руки. Да, возвращаться не хотелось, но она и не подумала, что родители ее не встретят.
— Как всегда, — прошептала она.
— Ну-ну, Старри. — Нин открыла ей дверцу. — Не будем спешить.
— Ты не могла бы открыть багажник?
— Зачем?
— Я не оставлю ее в багажнике. В темноте…
— Старри…
— Какого хера! — вырвалось у Эстер. — Прости, Нин. Открой, пожалуйста, багажник.
Нин примирительно вскинула руку, другой рукой она потянулась к рычагу возле своего сиденья. Эстер постаралась не обращать внимания на беспокойство, отразившееся на лице Нин.
Они вылезли из машины, забрали с заднего сиденья вещи Эстер и пошли к открытому багажнику. Нин потянулась было за лебедем, все еще завернутым в плед, но Эстер ее опередила. Осторожно подведя ладони под плед, она подняла птицу — на руки легла тяжесть мертвого тела. Мягкие перья, кости, ребра. Интересно, подумала она, как Нин уложила шею птицы. Эстер почему-то боялась, что лебедю больно.
— Мимо прачечной? — спросила Нин.
Это чтобы не идти мимо тату-студии, в которой сейчас работала Фрейя, догадалась Эстер. Она послушно последовала на Нин, неся птицу в объятиях.
Они обогнули веранду перед домом, прошли вдоль торца. Эстер пошатывалась под тяжестью лебедя. Она, дрожа, несла память о жизни, которая больше не встретит ее дома, — о быстрых шагах Ауры в прихожей. «Старри, это ты?»
Эстер стиснула зубы. Медленно и глубоко вдохнула.
— Молодец. — Нин открыла дверь прачечной.
Эстер постояла на пороге. Руки ныли от тяжести. Она половчее перехватила лебедя и вошла.
