Не открывая глаз и судорожно выдохнув, так, словно пила обжигающий ром, Шму запрокинула склянку и сделала глоток. Один маленький-маленький глоток…
…замок баронов фон Шмайлензингеров занимал почти целый остров. Но не потому, что был настолько велик, хотя, без сомнения, имел весьма внушительные размеры, а потому, что сам остров, потомственное владение готландских баронов, год от года делался все меньше. Висящий в небе в высоте двенадцати тысяч футов, он стал жертвой хищных юго-восточных ветров, что пировали в окрестностях острова испокон веков, мало-помалу подтачивая его, незаметно и вместе с тем необратимо, как детские языки украдкой облизывают выставленные на просушку леденцы.
Говорили, еще четыре поколения назад остров фон Шмайлензингеров имел двести рутов длины или, в современных униатских мерах, почти две с половиной тысячи футов[127]. С тех пор многое изменилось. Трижды отколовшиеся от острова куски тверди падали в Марево — бароны фон Шмайлензингеры в прежние времена отличались воинственностью и вражеские эскадры не раз бомбардировали его. Один раз, при жизни прадеда Шму, в остров врезался тяжелогруженый шлюп, враз уменьшив его площадь на добрую четвертушку.
«Еще десять лет, и здесь останется место только для курятника, — имел обыкновение говорить отец, когда бывал не в духе, — Проклятый остров тает, как кусок сахара в чае».
Сейчас она оценила бы его иронию, от ее собственного имени, столь же величественного, сколь и неуклюжего, осталось лишь крошечное «Шму» — точно последняя кроха земли, все еще чудом висящая посреди безбрежного небесного океана. Но всякое «сейчас» вдруг пропало, так внезапно, что она даже не успела испугаться. И началось другое «сейчас», то, в котором она не скорчилась на мачте в окружении хищных ночных ветров, а сидела на мягкой кушетке в коридоре фамильного замка фон Шмайлензингеров. На ней была не чужая, со въевшимся запахом соли и пороха, одежда, а тонкое розовое платье из парчи. Густые волосы пепельного цвета, тщательно заплетенные в тяжелые косы, свисали едва ли не до пола, подметая бантами мраморные плиты, помнящие, должно быть, еще поступь первых фон Шмайлензингеров, отважных и дерзких каперов на службе короны.
Отец вышел из своего кабинета, резко закрыв за собой дверь. Он был похож на ростровую фигуру из тех, что в прежние времена устанавливали на корабельных носах, но фигуру, пережившую немало штормов и потемневшую от времени. Несмотря на мягкий домашний костюм из каледонийской шерсти, он всегда казался ей твердым, словно выточенным из цельного дерева. Но если наполненное магической силой дерево всегда норовит взмыть вверх, он, напротив, выглядел тяжелым, едва удерживающим положительную плавучесть. Так иногда бывает со старыми кораблями.
Конечно же, он сразу все понял. Отцы всегда все понимают, хоть иногда специально не подают виду. Шму сжалась в комок, ощущая его мерную поступь. Следы преступления, глупеньких золотых рыбок, невозможно было спрятать, они парили вокруг нее, хлопая большими ртами и кутаясь в прозрачные мантии.
Сейчас отец устроит ей взбучку. Юной баронессе непозволительно нарушать правила приличия. Ей было строго-настрого запрещено играть с рыбками в коридорах замка. Шму ощутила, как сами собой в уголках глаз набухают горячие капельки слез. Она застыла, прижавшись к холодному мрамору стены, точно воздухоход в ожидании бури.
Она почувствовала, как по ней скользнул отцовский взгляд, взгляд уставшего взрослого человека, такой же тяжелый, как и его поступь, скользнул — и ушел куда-то в сторону. Буря не началась. Он просто прошел мимо. Словно ни ее, ни золотых рыбок там и в помине не было. Он не заметил ее, словно она была призраком, бесцельно блуждающим в старинном фамильном замке. Не заметил, хотя некоторое время смотрел прямо в лицо.
Шму сжала кулаки, забыв про своих рыбок. Ей вдруг захотелось, чтоб отец остановился. Чтоб рассердился. Чтоб дал волю гневу, страшному гневу потомственных фон Шмайлензингеров, за который их боялись во всем Готланде. Пусть кричит, пусть даже отшлепает ее, пусть лишит на неделю сладкого! Пусть запретит смотреть за кораблями с башни! Шму изо всех сил сжала зубы. Ей уже девять лет. Она не заплачет. Она пообещала себе не плакать. А память у нее лучше, чем у каких-нибудь рыбешек!
Отец прошел мимо, даже не посмотрев в ее сторону. Золотые рыбки, глупые красавицы в роскошных прозрачных одеяниях, безмятежно плавали вокруг, бессмысленно разевая свои большие рты.
Шму ощутила на щеках предательскую теплоту слез.
Утром она проснулась с ноющим от затылка до щиколоток телом, избитым и помятым настолько, словно весь остаток ночи ее жевала большая рыбина с огромным количеством тупых зубов. Да и был ли это сон? Едва отойдя от зелья, Шму сомнамбулой добралась до своей каюты и там свалилась с ног, едва дотянув до кровати. То ли Корди варила «Глоток бездны» по собственному рецепту, то ли глоток, который она выпила, был великоват, но расплатой ей стало самое настоящее похмелье, от которого путались между собой и звенели мысли.
Отец…
