Поэтому Путину приходилось, видимо, экспериментировать даже в виде такого троллинга богатых людей. По сути, практикой проверялось марксистское утверждение, что капитал (читай: инвестор) за деньги пойдет на любую ложь и фальсификацию, даже на преступление.
Я думаю, в этом своем постижении психологии денег, монетарного инструментария, патологии инвесторов Путин уже поставил точку. Он все окончательно в этой сфере понял через нашумевшую ситуацию с бывшим министром экономического развития Улюкаевым.[14]
Восемь лет строгого режима – это для кого-то неуважение к традициям новой российской элиты, по которым высших чиновников не принято сажать за такие мелкие взятки. Но в то же время восемь лет строгого режима – это фиксация нынешнего уважения Путина к возможностям денег. Он окончательно понял, что деньги на чужой стороне – страшный противник. Он понял, что люди, выросшие из гайдаровской гвардии с лозунгами о «продаже и покупке всего», не поддаются переделу – видимо, деньги вошли в их геном. Он относится к деньгам сегодня как к партнеру, вкладывая в это слово то же самое, что и в термин «партнер» по отношению к Штатам.
Когда-то я спросил у своего бывшего студента, ставшего мэром Киева и известного своей страстью к деньгам: «Чем они привлекают?» Он ответил: «Мне интересна не столько власть над самими деньгами, сколько привлекательна власть над людьми, у которых есть деньги».
А для Путина, как мне кажется, уже на первом этапе его бойцовско-государственного мастерства и сами деньги стали не особо интересны. И даже люди, у которых есть деньги, и даже люди, которые пытаются управлять людьми, у которых они есть. Он проник в эту тайну, и она его больше не тревожит. Тревожит только неведомое. Он осознал на этом этапе, что Россия – это не бизнес, а судьба. А великое таинство судьбы несопоставимо ни с каким тайным бизнесом.
Таков примерный итог постижения им искусства первого президентского дана.
На этом уровне мастерства возник Путин, который своим базовым оружием считал приказ (пресловутая административная вертикаль). Визуально это вылилось в публичные дружественные объятия с такими явными «силовиками», как Патрушев[15] и Иванов[16]. А подспудно это было объективно связано с тем, что начался сначала незаметный, а потом все более явный процесс обуздания дикой и криминализированной бюрократии.
Помните, в 90-е самые нулевые российские чиновники, как некогда ковбои, «объезжали» каждого более или менее крупного бизнесмена, накидывали на него уздечки правил, пожеланий, проверок, компромата и ставили самых норовистых в стойло (кроме, конечно, пресловутых олигархов, с которыми у них были своего рода партнерские отношения). Это было до тех пор, пока на этом родео не появился Путин, который стал главным наездником.
Большинство высших чиновников и особенно губернаторов в России в те годы были выходцами из криминальных и полукриминальных сфер. Поэтому, наверное, они так легко договорились о разделе сфер влияния с олигархами-посткомсомольцами. Комсомол на последнем этапе был насквозь криминализирован.
Поставить в государственное стойло этих забуревших региональных баронов было сложнее, чем забрать деньги у всесильных олигархов.
Во-первых, они были тогда защищены пресловутой легитимностью своей выборности. То есть они избирались всеобщим голосованием избирателей своих регионов-вотчин, а процедура управления подобными голосованиями была отточена до деталей. На фоне тотального безденежья регионов (а были места, где люди не видели деньги месяцами) люди легко продавали свои голоса и за деньги, и за крупы, и даже за трусы (это не шутка – в одном регионе мои знакомые политтехнологи придумали дарить на выборы красивые американские трусы).
Поэтому первой задачей стало изменение моделей и процедуры самого назначения губернаторов. Наверное, помогло то, что многие из них настолько уверовали в свою всесильность, что абсолютно не верили в подобные изменения. Их, вероятно, подвела известная российская политическая традиция – каждый за себя. И они не смогли или не успели создать единый антипутинский фронт. Ну и не тех советников, возможно, они слушали.
Мне вспомнился случай, как на моих глазах советник новгородского губернатора – господин Бурбулис – убеждал своего патрона, что президент не решится отменить выборность губернаторов. Да, многие губернаторы посчитали «нувориша» Путина послушной и нерешительной марионеткой предыдущей власти. Ну-ну.
Во-вторых, большой проблемой была неприкасаемость губернаторов как членов Совета Федерации. И здесь стремительность и решительность изменений поразила воображение многих региональных баронов. В итоге что получилось? Вместо общих выборов – назначение. То есть ты уже не политик, а чиновник. (Так же и с такой же скоростью была решена проблема их сенаторской неприкосновенности: и вот ты уже не небожитель, а обычный подсобный гражданин.)
