— Повтори-ка, детка? — осторожно переспросил Микки.
Я рассказала им историю о том, как она воображала, что в теплый солнечный день прогуливается под холодным дождем, а затем поделилась:
— Итак, перед тем как уйти сегодня, я зашла в ее комнату и украла тот зонтик. — Я посмотрела на Киллиана. — Я понятия не имела, зачем это сделала, пока ты не сказал то, что сказал, детка. Теперь я знаю, что сделала это, потому что, когда она ходила с ним, это заставляло меня улыбаться. Но мне хотелось смеяться. И я хотела помнить ее такой. Я взяла зонтик, потому что не хочу ее забывать и хочу помнить всегда, как она заставляла меня смеяться.
— Видишь? — сказал Киллиан Эшлинг.
Прежде чем Эш успела возразить, я сказала им то, что они знали:
— Она думала, что я нацистка.
А потом я начала хихикать.
Неконтролируемо.
— Она говорила, что у тебя в зубах таблетка с ядом, — улыбаясь мне, поделился Киллиан сквозь смех. — И тебе лучше воспользоваться ей, потому что она сообщила о тебе в Управление стратегических служб.
Я засмеялась еще громче.
— Она говорила, что твой мобильный — это какая-то секретная нацистская шифровальная машина, и ты отправляешь сообщения прямиком Йозефу Геббельсу, — добавила Эшлинг.
Я начала истерически смеяться, при этом вынужденная упасть на бок, потому что рука Микки обвилась вокруг меня, притягивая к себе.
— Одно можно сказать, женщина знала историю, — весело заметил Микки, и я уткнулась лицом ему в грудь, чтобы заглушить хихиканье.
И мне нравилось чувствовать его смех, слышать, как он и дети смеются вместе со мной. Прошло некоторое время, и я очнулась, когда Эш спросила:
— Почти уверена, что миссис Макмерфи любила рисовые хлопья, потому что все любят рисовые хлопья, поэтому мы должны почтить ими ее жизнь. Кто со мной?
— Совершенно верно! — воскликнул Киллиан. — С арахисовым маслом.
— Нет, милая, — вставил Микки, и я повернула лицо так, что щекой прижалась к его плечу, когда он продолжил, давая распоряжение дочери, — шоколадные.
— Шоколадные хлопья и арахисовое масло, — предложил Киллиан.
Микки послал легкую улыбку своему мальчику.
— Хороший компромисс, сынок.
— Килл, ты дежурный по зефиру, — приказала Эшлинг, поднимаясь с дивана.
Киллиан не стал подниматься с дивана. Он перепрыгнул через спинку.
Микки обнял меня за плечи, и я подняла голову, чтобы посмотреть на него. Я также заметила, как он поймал свою девочку за руку, когда она проходила мимо, и сжал ее. И от меня не ускользнуло, что она посмотрела на отца и мило ему улыбнулась.
Когда она ушла, и дети оказались на кухне, готовя рисовые хлопья, он обратил свое внимание на меня.
— Лучше? — спросил он.
Я любила его.
Любила полностью и бесповоротно.
Ну, как можно не любить мужчину, который помог завершить день, когда мир потерял душу, затронувшую твое сердце, привел к себе, чтобы посмеяться с его семьей и съесть арахисовое масло с шоколадными и рисовыми хлопьями?
— Уже лучше, — прошептала я.
Он наклонился и коснулся губами моих губ.
Затем снова уставился в телевизор.
Я прильнула к нему, прижавшись щекой к его плечу, и сделала то же самое.
*****
Было уже поздно, я устала и надеялась, что семье Донован пора было идти спать, но возвращаясь из ванной, в коридоре я столкнулась с Эш.
— Эй, цветочек, ты идешь спать? — спросила я.
— Да.
Я остановилась, подумала дважды, но решилась, потянулась к ней и коснулась ее руки кончиками пальцев, прежде чем тихо сказать:
— Спасибо, что сегодня вечером помогла мне почувствовать себя лучше.
Она наклонила голову, пожала плечами и ответила:
— Без проблем, Эми.
Мне это не понравилось, но я не стала настаивать. Этот вечер был хорошим. Она была прежней Эш (той, что я знала). Веселилась вместе со своей семьей. Была тихой — да, но не мрачной. Сейчас было не время настаивать.
— Ладно, детка, отправляйся спать. Спасибо за вкусный ужин, — сказала я, слегка улыбнувшись и проходя мимо нее.
— Эми? — позвала она.
Я остановилась и обернулась, увидев ее в открытой двери спальни.
Я стояла всего в двух футах от нее.
— Да, милая?
— Мама купила ту свечу. Ту, что на кофейном столике.
При этих словах, и всего, что происходило в голове Эшлинг, я напряглась.
— Ладно, — сказала я, когда она замолчала.
— Это было во время нашей первой, как она ее назвала, «большой девчачьей поездки по магазинам». Мне было семь лет. Я выбрала ее сама.
— Хорошенькая свечка, Эш, — заметила я.
— Она принесла ее домой, — продолжала она, будто я ничего не говорила. — Папа дразнил ее, как всегда, когда она покупала свечи. Сказал, что у жены пожарного не должно быть свечей. Но ему было все равно. То, что нравится ей, понравится и ему, потому что она ему нравится.
— Эшлинг, — прошептала я.
Она вздернула подбородок.
— Она забрала ее. Когда ушла. Забрала.
Я молча кивнула.
— Я украла ее, — заявила она. — Украла и принесла обратно.
— Хорошо, — сказала я мягко.
Ее подбородок задрожал, и она уставилась на меня.
— Эш…
— Это мой зонтик, — прошептала она.
Затем она скрылась за закрытой дверью.
И это было хорошо, потому что мне пришлось опереться рукой о стену, чтобы удержаться на ногах, она ранила меня так глубоко, что полилась кровь.
*****
