Помогла ли она ему, или он все сделал сам? Энди не помнил. Но он помнил, как подумал, что понял значение этого сна: это импульс, он избавляется от импульса, избавляется раз и навсегда. Он помнил, как приставил ящик к щели с надписью «ИЗБАВЛЕНИЕ», как открыл крышку, гадая, на что будет похоже то, что вывалится оттуда, то, что сидело в его мозгу со времен учебы в колледже. Но из ящика вывалился не импульс. К его изумлению и страху, когда крышка открылась, в щель посыпались синие таблетки,
– Нет! – крикнул он.
– Да, – твердо ответила миссис Герни. – Мозг – это мышца, которая может сдвинуть мир.
И он взглянул на все ее глазами.
Чем больше высыпалось таблеток, тем сильнее болела голова, а чем сильнее болела голова, тем темнее становилось вокруг. Наконец свет исчез, и воцарилась полная тьма. Тьма живая: кто-то где-то сжег пробки, и исчез свет, исчез ящик, исчез сон, остались только головная боль и красноглазый вороной конь без седока, который приближался и приближался…
Должно быть, он проснулся задолго до того, как осознал, что бодрствует. При полном отсутствии света трудно провести четкую границу между сном и явью. Несколько лет назад он прочел об эксперименте с мартышками, которых поместили в среду обитания, затруднявшую поступление информации ко всем органам чувств. Те обезьяны сошли с ума. И Энди понимал почему. Он понятия не имел, сколько проспал, ничего не чувствовал, за исключением…
– О-о-х, Господи!
Едва он сел, два чудовищных сверкающих дротика боли вонзились в голову. Он вскинул руки к вискам, закачался взад-вперед, и мало-помалу боль утихла до более терпимого уровня.
Никаких ощущений, кроме проклятой головной боли.
Нет, точно нет. Он знал эту головную боль, знал очень хорошо. Она появлялась после импульса сильнее среднего, мощнее тех, которыми он воздействовал на толстух и застенчивых управленцев, но слабее полученных громилами на площадке отдыха у автострады.
Энди тут же потрогал лицо, ощупал ото лба до подбородка. Онемевших участков не обнаружилось. Когда он улыбнулся, приподнялись оба уголка рта. Ему очень хотелось, чтобы зажегся свет, и он смог увидеть свои глаза в зеркале в ванной, посмотреть, залиты ли белки кровью.
«Толчок»? Импульс?
Нелепо. Кому он мог послать импульс?
Кому, кроме…
На мгновение у него перехватило дыхание.
Он думал об этом прежде, но никогда не пробовал. Опасался, что перегрузит цепь, введет ее в бесконечный цикл. Боялся.
Но это была просто мысль. Никакого желания она не вызвала. С тем же успехом он мог подумать: «Пожалуйста, передайте масло». Собственно, не считая головной боли, он чувствовал себя хорошо. Да и головные боли у него случались куда более сильные: скажем, в аэропорту Олбани. По сравнению с той эта боль была пустяком.
Впервые он смог в полной мере осознать, что чувствовала Чарли, поскольку впервые в жизни немного испугался собственной способности. Впервые понял, как мало он знает о том, что ему по силам. Почему все ушло? Энди не знал. Почему вернулось? Тоже не знал. Связано ли это с животным страхом, который он испытал в темноте? Его внезапным предчувствием, что Чарли грозит опасность (он смутно вспомнил одноглазого мужчину, потом это ушло), и презрением к себе, вызванным тем, что он забыл про дочь? Может даже, с ударом головой при падении?
Он не знал. Мог только сказать, что послал импульс самому себе.
Внезапно ему пришло в голову, что, вместо того чтобы помогать застенчивым управленцам и толстухам, он мог стать человеком – реабилитационным центром для наркоманов, и от этой идеи по телу пробежала радостная дрожь. Он засыпал с мыслью, что талант, способный помочь несчастной толстухе миссис Герни, не так уж плох. Что тогда говорить о таланте, который мог избавить от пагубной зависимости всех бедных наркоманов Нью-Йорка? Что вы об этом скажете?
– Боже, – прошептал Энди. – Неужели я действительно чист?
Никакой тяги к препарату он не испытывал. Торазин, синяя таблетка на белом блюдце: эта мысль ничего не вызывала.
– Я чист, – ответил он на собственный вопрос.
Другой вопрос: сможет ли он остаться чистым?
