– Она будет в порядке, если ты захлопнешь пасть, – прошипел Рейнберд. Огромные руки схватили Хокстеттера за лацканы белого халата и подтянули так близко, что перепуганное лицо врача оказалось в дюйме от лица индейца. – И если ты еще раз поведешь себя так, будто знаешь меня, будто я совсем не уборщик с формой допуска «D», я тебя убью, разрежу на куски, пропущу через мясорубку и скормлю кошкам. – Хокстеттер бессильно хрипел, в уголках его рта пузырилась слюна. – Ты меня понимаешь? Я тебя убью. – И он дважды тряхнул Хокстеттера.
– Я п-п-понимаю.
– Тогда пошли отсюда. – Рейнберд вышвырнул Хокстеттера, бледного, с округлившимися глазами, в коридор.
Огляделся в последний раз, потом выкатил тележку и закрыл за собой дверь с автоматическим замком. В другой комнате спала Чарли, так крепко, как не спала многие месяцы. А может, и годы.
Яростная гроза осталась в прошлом. Минуло три недели. Лето, влажное и жаркое, по-прежнему царило в восточной Виргинии, но учебный год уже начался, и неуклюжие желтые школьные автобусы катили по ухоженным сельским дорогам Лонгмонта. В не столь далеком Вашингтоне, округ Колумбия, начинался очередной год законодательной деятельности, слухов и намеков в привычной атмосфере шоу уродов, столь любимой национальными телеканалами, с запланированными информационными утечками и обволакивающими облаками паров бурбона.
Все это никак не отражалось на прохладе кондиционированных помещений подземного комплекса, расположенного под двумя старинными особняками. Единственное изменение коснулось Чарли Макги: она тоже пошла в школу. Идея принадлежала Хокстеттеру. Чарли поначалу воспротивилась, но Джон Рейнберд ее уговорил.
– А что в этом плохого? – спросил он. – Такой умной девочке, как ты, негоже отставать от сверстников. Это дерьмо… извини, Чарли, но, клянусь Богом, я иногда жалею о том, что бросил учебу после восьми классов. Тогда я бы не мыл полы, будь уверена. А кроме того, учеба помогает скоротать время.
И она это сделала – для Джона. Появились учителя: молодой мужчина учил ее английскому, женщина постарше – математике, женщина помоложе, в очках с толстыми стеклами, – французскому, мужчина в инвалидном кресле – естественным наукам. Она их слушала и вроде бы училась, но делала это для Джона.
Трижды Джон рисковал своей работой, чтобы передать записки ее отцу, и она чувствовала себя виноватой, а потому хотела сделать хоть что-то, что могло понравиться Джону. Он приносил ей новости от отца: тот в порядке, рад, что Чарли жива-здорова, и он участвует в их экспериментах. Это ее опечалило, но теперь она достаточно повзрослела, чтобы понимать – во всяком случае, немного, – что лучшее для нее – не всегда лучшее для ее отца. И уже начала задумываться над вопросом: а может, именно Джон знает, что лучше для нее? Он был искренним, забавным (всегда ругался и тут же просил прощения, вызывая у нее смех) и очень убедительным.
Десять дней после отключения электричества он даже не заикался о поджогах. О серьезном они говорили только на кухне, где, по его словам, не было «жучков», и всегда шепотом.
В тот день он спросил:
– Ты еще не думала об этих огнях, Чарли? – Теперь он называл ее исключительно Чарли – не «детка». Она попросила его об этом.
Ее начало трясти. После случившегося на ферме Мандерсов такое происходило с ней при одной мысли о зажигании огня. Она вся холодела, тело напрягалось, ее трясло. В отчетах Хокстеттера это называлось «мягкой фобией».
– Я тебе говорила, – ответила она. – Я не могу этого сделать. И не буду.
– Не можешь и не будешь – это не одно и то же. – Джон мыл пол, очень медленно, чтобы успеть поговорить с ней. Швабра шуршала. Он едва шевелил губами, как заключенные в тюрьмах.
Чарли не ответила.
– У меня есть на этот счет кое-какие мысли, – продолжил Джон, – но если ты не хочешь слушать, если уже все для себя решила, я просто заткнусь.
– Нет, ничего, – из вежливости ответила Чарли, но на самом деле ей хотелось, чтобы он заткнулся, не говорил, даже не думал об этом, потому что ей становилось просто дурно. Однако Джон так много для нее сделал… и Чарли совершенно не хотелось обижать его или оскорблять его чувства. Ей нужен был друг.
– Я просто подумал, что они должны знать о том, как все это вырвалось из-под контроля на ферме. Они, вероятно, будут очень осторожны. Не думаю, что они устроят тест в комнате, заваленной бумагой и промасленными тряпками, правда?
– Наверное, но…
Он поднял руку.
– Выслушай меня до конца, выслушай.
– Хорошо.
– И они точно знают, что это единственный раз, когда ты устроила… Как это сказать?.. Пожар. Маленькие огни, Чарли. Вот в чем суть. Маленькие огни. И если что-то случится… А я в этом сомневаюсь, потому что, думаю, ты контролируешь себя лучше, чем тебе кажется… Но допустим, что-то случится. Кого они будут винить? Тебя? После того, как эти говняные головы полгода выкручивали тебе руки, чтобы ты это сделала? Ох, черт, извини.
