В школе и колледже Герм Пиншо был скрытым трансвеститом. Ему нравилось надевать женскую одежду, потому что он выглядел в ней… ну очень красивым. На первом курсе колледжа он входил в «Дельта Тау Дельту», и два члена студенческого братства разоблачили его. Ценой их молчания стало ритуальное унижение, от которого Пиншо получил огромное удовольствие.
В два часа ночи «братья» раскидали мусор по общественной кухне и заставили Пиншо, одетого только в женские трусики, пояс с чулками и бюстгальтер, набитый туалетной бумагой, все собрать и вымыть пол. При этом в любой момент туда мог забрести еще кто-то из студентов, чтобы перекусить.
Инцидент закончился совместной мастурбацией, за что Пиншо, очевидно, должен был быть благодарен: вероятно, именно это и заставило парней сдержать слово. Но он все равно вышел из братства, испытывая ужас и отвращение к себе: главным образом потому, что случившееся его возбудило. С тех пор он ни разу не надевал женскую одежду. И не был геем. У него была очаровательная жена и двое детей, что и доказывало: он – не гей. О том унизительном, мерзком случае он не вспоминал долгие годы. И однако…
Образ измельчителя отходов, этой гладкой черной дыры, прикрытой резиной, остался. И головная боль усилилась.
Эхо, вызванное импульсом, который послал Энди, дало о себе знать. Пока ленивое и неспешное. Образ измельчителя с наложившейся на него идеей, что в женской одежде он, Герман, очень красив, то появлялся, то исчезал.
Но эхо наберет силу. Разовьется рикошет.
Который со временем станет невыносимым.
– Нет, – сказала Чарли, – все не так. – И повернулась, чтобы снова выйти из маленькой комнаты. Ее лицо было белым и напряженным. Под глазами выделялись темные лиловые мешки.
– Эй, куда, подожди минутку, – воскликнул Хокстеттер, вскинув руки. – Что не так, Чарли?
– Все, – ответила она. – Все не так.
Хокстеттер оглядел комнату. В одном углу стояла видеокамера «Сони». От нее провода шли через отверстие в стене из прессованной пробки к видеомагнитофону, установленному в соседней наблюдательной комнате. На столе в центре комнаты располагался стальной поднос с небольшими деревянными кубиками. Слева от него топорщился проводами электроэнцефалограф. Рядом возвышался заведовавший прибором молодой человек в белом халате.
– Это мало что объясняет. – Хокстеттер все еще отечески улыбался, но рассвирепел до безумия. И не требовалось уметь читать мысли, чтобы это понять: достаточно было заглянуть ему в глаза.
– Вы не слушаете, – пронзительно крикнула Чарли. – Никто не слушает, кроме…
(
– Скажи нам, что надо поправить, – предложил Хокстеттер.
Но ее это не успокоило.
– Если бы вы слушали, то знали бы. Стальной поднос с кубиками – это правильно, но все остальное – нет. Стол деревянный, обшивка стен воз… воспламеняющаяся, как и одежда этого парня. – Она указала на техника, который отшатнулся.
– Чарли…
– Камера тоже.
– Чарли, камера…
– У нее пластмассовый корпус, и если станет жарко, он взорвется, и осколки разлетятся во все стороны. И нет воды! Я говорила вам, что должна сбросить это в воду, как только все начнется. Мой отец учил меня этому, и моя мать. Я должна сбросить это в воду, чтобы затушить. Или… или…
Чарли разрыдалась. Как же ей недоставало Джона. Как же ей недоставало отца. И больше всего, больше всего
Хокстеттер внимательно за ней наблюдал. Слезы, эмоциональное состояние… она действительно собиралась выполнить обещание.
– Хорошо, Чарли, – сказал он. – Хорошо. Скажи нам, что нужно сделать, и мы это сделаем.
– Точно, сделаете, – ответила она. – Иначе вы ничего не получите.
И не ошибся.
Во второй половине дня ее привели в другую комнату. Вернувшись в свою квартиру, она заснула перед телевизором – юное тело еще могло навязать свою волю встревоженному, мятущемуся разуму – и проспала почти шесть часов. Поэтому – а еще благодаря гамбургеру и картофелю фри – теперь она чувствовала себя гораздо лучше. Более уверенно.
Чарли долго и внимательно оглядывала комнату.
Поднос с деревянными кубиками стоял на металлическом столе. Голые стены были из промышленной листовой стали.
– Техник одет в асбестовый костюм и обувь, – пояснил Хокстеттер. Он по-прежнему отечески улыбался. Оператор аппарата ЭЭГ явно потел и чувствовал себя неуютно. Белая маска на лице защищала его дыхательные пути от асбеста. Хокстеттер указал на большое квадратное зеркало в дальней стене. – Это одностороннее зеркало. За ним наша видеокамера. И ты сама видишь ванну.
Чарли подошла к ванне, старомодной, на львиных лапах, совершенно неуместной в этой комнате. Ванна была наполнена водой. Чарли решила, что это подойдет.
– Хорошо, – кивнула она.
Улыбка Хокстеттера стала шире.
– Прекрасно.
