Конечно же, мысль эта спровоцировала приступ клаустрофобии, в сравнении с которым прежняя паника выглядела детским лепетом. Энди вжался спиной в дверцу холодильника, губы растянулись в жуткой гримасе. Ноги ослабели. На мгновение он даже ощутил запах дыма, на него дохнуло жаром. Банка выскользнула из пальцев, оставшийся имбирный эль вылился на пол, намочил штаны.
Энди сидел в луже и стонал.
Потом Джон Рейнберд думал, что все получилось как нельзя лучше, словно они так и планировали… и если бы все эти высоколобые психиатры чего-то стоили, они бы предложили и реализовали именно этот вариант. Но так уж вышло, что именно удачное отключение электроэнергии позволило ему подцепить один из углов психологического стального сейфа, который выстроила вокруг себя Чарли Макги. Удача и его собственная интуиция.
Он прибыл в жилище Чарли в половине четвертого, когда гроза только начиналась. Толкал перед собой тележку, такую же, какими пользуются горничные в гостиницах. Простыни, наволочки, полироль для мебели, чистящие средства, шампунь от пятен на ковре. Ведро и швабра. Закрепленный с одной стороны пылесос.
Чарли сидела на полу перед диваном в ярко-синем трико, скрестив длинные ноги в позе лотоса. Она часто так сидела. Постороннему могло показаться, что она под кайфом, но Рейнберд знал, что это не так. Ей еще давали таблетки, однако дозу снизили настолько, что могли с тем же успехом заменить лекарства плацебо. Все психологи, не скрывая разочарования, сошлись на том, что ее отказ зажигать огонь – не пустые слова. Она приняла решение и держалась его. Поначалу таблетки предназначались для того, чтобы не позволить ей «прожечь» путь к свободе. Теперь стало ясно, что она не собирается делать этого… и чего-либо другого.
– Привет, детка, – поздоровался Рейнберд и отцепил пылесос.
Чарли посмотрела на него, но не ответила. Рейнберд вставил вилку в розетку, а когда включил пылесос, девочка грациозно поднялась и ушла в ванную, закрыв за собой дверь.
Рейнберд принялся пылесосить ковер. Никакого плана у него не было. Оставалось только искать маленькие знаки и симптомы, подмечать и следовать им. Его восхищение девочкой росло. Ее отец превращался в кусок жирного, апатичного пудинга. Психологи называли это «шоком зависимости», и «потерей идентификации», и «реакцией бегства», и «сужением сознания», – но суть заключалась в том, что он сдался, и теперь его следовало вычеркнуть из уравнения. Девочка поступила иначе. Она просто ушла в себя. И Рейнберд чувствовал себя настоящим индейцем именно рядом с Чарли Макги.
Он пылесосил и ждал, что она выйдет из ванной… возможно. Кажется, теперь она выходила из ванной чаще. Поначалу пряталась там, пока он не заканчивал уборку. Теперь иной раз появлялась и наблюдала за ним. Как знать, может, выйдет и сегодня. А может, и нет. Он будет ждать. И высматривать знаки.
Чарли сидела в ванной за закрытой дверью. Она бы заперла ее, если бы могла. До прихода уборщика она делала простые упражнения, которые нашла в книге. Уборщик пришел, чтобы убраться. Сиденье унитаза холодило кожу. В белом свете флуоресцентных ламп, окаймлявших зеркало, все казалось холодным и слишком ярким.
Первое время с ней жила «компаньонка», женщина лет сорока пяти. Ей полагалось проявлять «материнскую заботу», но в суровых зеленых глазах «матери-компаньонки» поблескивали маленькие искорки. Ледяные. Эти люди убили ее родную маму. Теперь они хотели, чтобы она жила с «матерью-компаньонкой». Чарли говорила им, что ей не нужна «мать-компаньонка». Они улыбались. Тогда Чарли перестала говорить вообще, не произнесла ни единого слова, пока «мать-компаньонка» не отбыла, вместе с зелеными глазами и ледяными искорками в них. Чарли заключила соглашение с Хокстеттером: она будет отвечать на вопросы, но только ему одному, если он уберет «мать-компаньонку». Единственным человеком, которого она хотела видеть рядом, был ее отец, а раз это невозможно, она выбирала одиночество.
Последние пять месяцев (они сказали, что прошло пять месяцев; она утратила ощущение времени) казались ей сном. У нее не было возможности отсчитывать дни и недели; какие-то люди приходили и уходили, не оставляя воспоминаний, невесомые, как воздушные шарики, а еда не имела вкуса. Иногда она и себя ощущала воздушным шариком. Плывущим куда-то. Но при этом разум не позволял забыть о главном. Она – убийца. Она нарушила самую страшную из Десяти заповедей, и теперь ее точно ждали вечное проклятие и ад.
Она думала об этом ночами, когда свет мерк, и квартира казалась сновидением. Она все видела. Мужчин с огненными коронами на крыльце. Взрывающиеся автомобили. Кур, охваченных пламенем. Ощущала запах паленого, который всегда ассоциировался у нее с запахом горящей набивки, запахом ее плюшевого медвежонка.
(
