Чарли приближалась. Рейнберд перестал улыбаться и принялся входить в роль.
Ему требовалось вести себя естественно. Заставить ее поверить, что его крайнее волнение в этой неожиданной ситуации вызвано паническим страхом. И разумеется, он боялся: боялся упустить представившийся шанс. Да, это тебе не выстрел с дерева ампулой орасина. Интуицией она обладала очень острой. Нервный пот уже лился с него ручьями.
– Кто такие конги? – Она подошла совсем близко. Рука скользнула мимо его лица, и он поймал ее. Чарли нервно ахнула.
– Эй, не бойся, – сказал он. – Это просто…
– Вы… мне больно. Вы причиняете мне боль.
Ее голос был каким надо. Она тоже боялась, боялась темноты и боялась его… И волновалась за него. Он хотел, чтобы она почувствовала, будто за ее руку схватился утопающий.
– Извини, детка. – Он ослабил хватку, но руку Чарли не выпустил. – Просто… Ты можешь посидеть рядом?
– Конечно. – Чарли села, и он подпрыгнул от легкого удара, с которым ее тело коснулось пола. В коридоре, где-то далеко, кто-то орал на кого-то.
– Выпустите нас! – тут же завопил Рейнберд. – Выпустите нас! Эй, выпустите нас! Здесь люди!
– Перестаньте. – Чарли встревожилась. – У нас все в порядке… Ведь так?
Его разум, форсированный двигатель, работал на максимальных оборотах, писал сценарий, всегда опережая события на три-четыре строки: достаточно, чтобы вести разговор в нужном направлении, сохраняя спонтанность. Больше всего его волновал вопрос, сколько у него времени. Когда включат свет? Он предупреждал себя, что не следует надеяться на многое. Он уже загнал зубило под угол задней стенки сейфа. С остальным проблем не возникнет.
– Да, наверное, – согласился Рейнберд. – Дело в темноте, вот и все. У меня даже нет гребаной спички или… Ой, извини, детка. Просто сорвалось с языка.
– Все нормально, – заверила его Чарли. – Иногда мой папа говорит это слово. Однажды он чинил мою коляску в гараже, ударил себя молотком по пальцу и повторил его пять или шесть раз. Другие слова он тоже говорит. – Впервые в присутствии Рейнберда она произнесла столь длинную речь. – Скоро они придут и выпустят нас?
– Они не смогут, пока не включат электричество, – ответил он дрожащим от страха голосом, ликуя изнутри. – Эти двери, детка, в них замки электрические. Они запираются намертво, если отключается электричество. Они держат тебя в гре… Они держат тебя в камере, детка. Она выглядит как уютная маленькая квартира, но сидишь ты здесь как в камере.
– Я знаю, – ровным голосом сказала Чарли. Он все еще крепко сжимал ее руку, но она, похоже, не возражала. – Вам, наверное, не следовало этого говорить. Я думаю, они слушают.
Он чувствовал, как его зубило проникает все глубже, вскрывая сейф, именуемый Чарли Макги, и непроизвольно с силой сжал ее руку.
– Ой!
– Извини, детка. – Он ослабил хватку. – Я прекрасно знаю, что они слушают. Но не сейчас, без электричества-то. Ох, детка, мне это не нравится. Я должен выбраться отсюда! – Его затрясло.
– Кто такие конги?
– Ты не знаешь?.. Да, ты, наверное, слишком юная. Была война, детка. Война во Вьетнаме. Конги – плохие парни. Носили черные пижамы. В джунглях. Ты слышала о вьетнамской войне?
Она слышала… но мало что помнила.
– Мы ушли на патрулирование и попали в засаду, – начал Рейнберд. Сказал чистую правду – но дальше пути правды и Джона Рейнберда разошлись. Он не стал запутывать Чарли, упоминая, что все они обкурились «камбоджийской красной», а их лейтенант, выпускник Вест-Пойнта, колебался на границе между здравомыслием и безумием, спасибо пейотным «пуговицам», которые он жевал на патрулировании. Рейнберд однажды видел, как этот полоумный расстрелял из автоматической винтовки беременную женщину, видел, как из ее разорванного пулями живота вылетали ошметки шестимесячного плода, а полоумный потом сказал им, что это называется «вест-пойнтским абортом». Они возвращались на базу и действительно попали в засаду, только устроили ее свои, обкурившиеся еще сильнее, и четверо отправились к праотцам. Не видел Рейнберд необходимости рассказывать Чарли и о том, что пол-лица ему снес взрыв противопехотной мины, изготовленной на одном из военных заводов Мэриленда.
– Вырвались только шестеро. Мы бежали. Бежали по джунглям, и, похоже, я выбрал неправильное направление. Неправильное? Правильное? На той безумной войне никто не мог знать, какое направление правильное, потому что линии фронта не было. Куда делись остальные – не знаю, я остался один. Все еще пытался найти какие-то знакомые ориентиры, когда наступил на мину. Поэтому у меня такое лицо.
