Воспламеняющая полностью

Да, нравилось, в этом и заключалась проблема. Чем больше она этим занималась, тем больше ей нравилось. Чем больше занималась – тем явственнее чувствовала ту силу, живое существо, которое становилось сильнее и сильнее. Все это напоминало ей пирамиду, поставленную на вершину. Чем сильнее ты ее наклоняешь, тем труднее задержать падение. Попытка остановиться причиняла боль,

(и это было забавой)

и потому она больше не собиралась этого делать. Скорее умерла бы, чем сделала снова. Может, она даже хотела умереть здесь. Смерть во сне не пугала ее.

Только два лица не сливались с остальными. Хокстеттера и человека, который приходил каждый день, чтобы прибраться в ее жилище. Однажды Чарли спросила его, почему он должен приходить каждый день, если у нее и так чисто?

Джон – так звали уборщика – достал из заднего кармана замусоленный старый блокнот, из нагрудного – дешевую авторучку. «Это всего лишь моя работа, детка», – ответил он, а в блокноте написал: Потому что они набиты дерьмом, почему же еще?

Она едва не рассмеялась, но сумела сдержаться, подумав о людях с огненными коронами, о людях, которые пахли, как дымящийся плюшевый медвежонок. Смех был опасен. Поэтому она притворилась, что не увидела записку или не разобрала почерк. Лицо уборщика было ужасным. Повязка закрывала пустую глазницу. Она жалела его и однажды едва не спросила, как это произошло – автомобильная авария или что-то другое, – однако решила, что это еще опаснее, чем смех. Она не знала почему, но чувствовала это каждой клеточкой.

Лицо уборщика выглядело ужасно, но сам он казался милым, а если говорить о лице, то оно не сильно отличалось от лица маленького Чаки Эберхардта в Гаррисоне. Мать Чаки жарила картошку, когда тот сдернул с плиты сковородку с раскаленным маслом, облился им и чуть не умер. Потом другие дети называли его Чаки Гамбургер и Чаки Франкенштейн, а он плакал. Это было жестоко. Другие дети, похоже, не понимали, что такое могло случиться с любым ребенком. Но в три года мало кто отличается особым умом.

Лицо Джона покрывали шрамы, но Чарли это не пугало. Ее пугало лицо Хокстеттера, а оно – за исключением глаз – ничем не отличалось от прочих. Зато глаза были даже хуже, чем у «матери-компаньонки». И он всегда использовал их, чтобы залезть тебе в душу. Хокстеттер хотел, чтобы она зажигала огонь. Снова и снова просил об этом. Приводил ее в комнату и указывал на смятые обрывки газеты, или на стеклянные миски с маслом, или на что-то еще. Все вопросы, все ложное сочувствие всегда сводились к одному: Чарли, подожги это.

Хокстеттер ее пугал. Она чувствовала, что он пойдет…

(на все)

чтобы заставить ее зажигать огонь. Но она не собиралась этого делать. Хотя боялась, что придется. Хокстеттер мог прибегнуть к любым методам. Он играл нечестно, и как-то ночью она увидела сон, в котором подожгла Хокстеттера. Проснулась с прижатыми ко рту руками, чтобы подавить крик.

Однажды, пытаясь отсрочить неизбежное требование, она спросила, когда ей разрешат повидаться с отцом. Она часто думала об этом, но не спрашивала, заранее зная, каким будет ответ. Но в тот день она чувствовала себя особенно уставшей и подавленной, и вопрос просто сорвался с языка.

– Чарли, я думаю, ты знаешь ответ, – услышала она от Хокстеттера. Он указал на стол в маленькой комнате. На нем стоял стальной поднос с горками деревянной стружки. – Если ты это зажжешь, я прямо сейчас отведу тебя к отцу. Ты увидишься с ним через две минуты. – Рот Хокстеттера под холодными, проницательными глазами изогнулся в улыбке. – Ну, что скажешь?

– Дайте мне спички, – ответила Чарли, чувствуя подступающие слезы, – и я зажгу.

– Ты можешь зажечь, просто подумав об этом. Ты это знаешь.

– Нет, не могу. А если бы могла, то не стала бы. Это плохо.

Хокстеттер с грустью посмотрел на нее, улыбка исчезла.

– Чарли, зачем ты себя мучаешь? Разве ты не хочешь повидаться с отцом? Он хочет тебя видеть. И он попросил передать тебе, что это нормально.

И она расплакалась, плакала долго, рыдала, потому что хотела повидаться с отцом, каждую минуту вспоминала о нем, скучала без него, мечтала о том, чтобы его сильные руки обняли ее. Хокстеттер наблюдал за ней, но в его лице не было ни сочувствия, ни печали, ни доброты. Только холодный расчет. Ох, как она ненавидела Хокстеттера!

Это случилось три недели назад. С той поры она упрямо не упоминала отца, зато Хокстеттер постоянно тряс им перед ней, как морковкой перед ослом, говорил, что ее отец грустит, что он не против того, чтобы она зажигала огонь, а хуже всего, по словам Хокстеттера, ее отцу кажется, что Чарли больше его не любит.

Она всматривалась в отражение своего бледного лица в зеркале и прислушивалась к мерному гудению пылесоса Джона. Пропылесосив ковер, он поменяет ей постель. Потом вытрет пыль. После этого уйдет. Внезапно Чарли поняла, что ей не хочется, чтобы он уходил, что она предпочла бы послушать, как он говорит.