Поначалу она уходила в ванную и оставалась там до его ухода. Однажды он выключил пылесос, постучал в дверь ванной и озабоченно спросил: «Детка? Ты в порядке? Ты не заболела?»
Его голос звучал так по-доброму – а доброты, простой доброты здесь вообще не было, – что она с огромным трудом ответила ровно и спокойно, ничем не выдав подступивших слез: «Да… Все хорошо».
Она ждала, гадая, попытается ли он продолжить разговор, попытается ли подобраться поближе, как делали другие, но он просто отошел от двери и продолжил уборку. И она ощутила нечто вроде разочарования.
В другой раз она вышла из ванной, когда Джон мыл пол, и он предупредил, не поднимая головы: «Осторожнее, детка, пол мокрый, тебе не нужна сломанная рука». Вот и все его слова, но ее снова проняло почти до слез: забота, простая и безыскусная, идущая от чистого сердца.
Так что в последнее время она все чаще выходила из ванной, чтобы понаблюдать за ним. Понаблюдать… и послушать его. Иногда он задавал ей вопросы, но они не несли в себе угрозы. По большей части она на них не отвечала, исключительно из принципа. Джона это не останавливало. Он все равно говорил с ней. Рассказывал о достижениях в боулинге, о своей собаке, о том, как у него сломался телевизор, и прошла пара недель, прежде чем он смог его починить, потому что за эти маленькие лампы просили слишком много денег.
Чарли полагала, что он одинокий. С таким лицом у него, вероятно, не могло быть жены или кого-то еще. Ей нравилось его слушать, потому что его слова казались тайным тоннелем в окружающий мир. Ей нравился его низкий, мелодичный, иногда мечтательный голос. Никаких резких и вопросительных ноток, как у Хокстеттера. И ответы Джону, похоже, не требовались.
Чарли поднялась с сиденья, подошла к двери, и в этот момент погас свет. Она застыла в недоумении, взявшись за ручку двери, склонив голову набок. Тут же решила, что это какой-то трюк. Но услышала замирающее гудение пылесоса и голос Джона: «Иисусе, что это?»
Потом свет зажегся. Однако Чарли осталась в ванной. Пылесос вновь загудел. Послышались приближающиеся шаги.
– В ванной свет тоже погас? – спросил Джон.
– Да.
– Думаю, причина в грозе.
– Грозе?
– Когда я шел на работу, выглядело так, будто собирается гроза. Большие тучи.
Свет вновь погас.
Пылесос смолк. Чарли окружала кромешная тьма. Единственной связью с миром оставалась рука на хромированной ручке. Чарли принялась задумчиво постукивать языком по верхней губе.
– Детка?
Она не ответила. Трюк? Гроза, он сказал. И она поверила. Она поверила Джону. Это удивляло и пугало, сам факт, что она поверила чьим-то словам после всего случившегося с ней.
–
Ее собственный страх темноты, который только начал прокрадываться в разум, отступил.
– Джон, что такое? – Она открыла дверь, выставила руки перед собой. Не стала выходить. Пока. Боялась споткнуться о пылесос.
– Что случилось? – Теперь в его голосе звучала паника. Чарли это испугало. – Где свет?
– Он отключился, – ответила она. – Вы сами сказали… гроза…
– Я не выношу темноты. – В его голосе сквозил ужас, но слышались извиняющиеся нотки. – Ты не понимаешь… Я не могу… Мне надо выбраться отсюда… – Она услышала, как он слепо рванул через гостиную, упал, наткнувшись на что-то – скорее всего кофейный столик. Раздался громкий, ужасающий грохот. Уборщик жалобно вскрикнул, и это напугало ее еще сильнее.
– Джон? Джон? Вы в порядке?
– Я должен выбраться отсюда! – крикнул он. – Заставь их выпустить меня, детка!
– Что не так?
Ответа она дожидалась долго. Наконец услышала тихий, прерывистый звук и поняла, что Джон плачет.
– Помоги мне, – донеслось до нее. Чарли стояла в дверях ванной, пытаясь решить, что же ей делать. Отчасти страх сменился сочувствием, но все же никуда не делся и Чарли спрашивала себя, надо ли покидать ванную? – Помогите мне… Кто-нибудь, помогите мне, – простонал он тихим голосом, таким тихим, словно и не ожидал, что кто-то его услышит. Этот призыв о помощи решил дело. Чарли медленно двинулась к Джону через гостиную, выставив руки перед собой.
Рейнберд услышал ее шаги и в темноте не смог сдержать улыбки – жесткой, яростной улыбки, которую прикрыл ладонью на случай, если свет включится в этот самый момент.
– Джон?
Он напряг голос, словно в агонии, продолжая улыбаться.
– Извини, детка. Я просто… Это темнота. Не выношу темноты. Как в том месте, куда меня посадили после того, как взяли в плен.
– Кто посадил?
– Конги.
