Панику эту на самом деле вызвало пустое и нелепое обстоятельство. Когда корпуса французской армии собрались и разместились по своим позициям, они на другой день после битвы сформировали отряды пленных и направили их в Брешию через Кастильоне и Монтекьяро. Один из таких отрядов под конвоем гусаров шел из Каврианы в Кастильоне, где жители, завидев его издали, решили, что это возвращается австрийская армия. Несмотря на всю нелепость этого известия, принесенного крестьянами и распространяемого задыхающимися от ужаса мелкими торговцами из тех, что всегда сопровождают армию в походах, городские жители поддались панике. Сейчас же дома закрылись, жители забаррикадировались, сожгли трехцветные флаги, вывешенные у окон, и укрылись в подвалах и на чердаках. Некоторые убегают в поля с женами и детьми, унося с собой самое ценное, другие, менее испуганные, остаются дома, но переносят к себе первых попавшихся раненых австрийцев, найденных на улице, и окружают их трогательной заботой. На улицах и на дорогах, запруженных фурами, везущими раненых в Брешию, и обозами с продовольствием для войска, идущими оттуда, происходит необычайная суматоха: фургоны мчатся во весь дух, лошади бегут во все стороны, раздаются крики ужаса и злобы, фуры с кладью опрокинуты, целые возы с сухарями валятся в придорожные канавы. Наконец, нанятые возчики, окончательно обезумев, выпрягают лошадей и скачут по дороге в Монтекьяро и Брешию, вызывая везде ужас и страх, опрокидывая встречные телеги с провиантом, ежедневно доставляемым городским управлением Брешии в лагерь союзных войск, сметая все на своем пути, задевая и давя раненых, которые умоляют их унести и, не внемля никаким уговорам, сдирают повязки и выходят, шатаясь, из церквей, не зная даже, далеко ли смогут уйти.
Сколько агоний и невообразимых страданий 25, 26 и 27 июня! Раны, растравленные жарой, пылью, отсутствием воды и ухода, стали еще болезненнее. Болезнетворные испарения заражают воздух, несмотря на похвальные старания интендантства хорошо содержать помещения, превращенные в госпитали. Недостаток фельдшеров и прислуги ощущается все сильнее, а обозы с ранеными прибывают в Кастильоне каждые четверть часа. Как ни оперативно работает главный хирург и два-три человека, организующие регулярную отправку раненых в Брешию на телегах, запряженных волами, как ни безудержна активность имеющих собственные экипажи жителей Брешии, которые сами приезжают за больными (им поручают доставку офицеров), число отбывших несравненно меньше количества прибывающих, и скопление все усиливается.
На каменном полу больниц и церквей Кастильоне положили рядом людей всех национальностей: французов и арабов, немцев и славян. Теснота такая, что у раненых нет ни сил, ни возможности тронуться с места. Крики, брань, проклятия раздаются под сводами храмов. «Ах, как я страдаю! — говорили мне эти несчастные. — Нас бросили, нас оставили умирать без всякой помощи, а ведь мы хорошо дрались!» Несмотря на утомление и бессонные ночи, они не могут спать. Раненые молят о врачебной помощи, от отчаяния корчатся в судорогах, но вскоре их ждут столбняк и смерть. Некоторые солдаты воображают, что вода, которой обливают их уже загнившие раны, плодит червей, и не дают смачивать повязки. Других, уже получивших первую помощь, не перевязывали во время их вынужденного пребывания в Кастильоне, и эти перевязки, ставшие страшно тугими из-за дорожной тряски, были для них настоящей пыткой. У одних все лицо покрыто мухами, которые облепили раны, и они вопросительно и растерянно оглядываются вокруг. У других мундир, рубашка, плоть и кровь превратились в какую-то отвратительную бесформенную массу, в которой уже завелись черви. Они содрогаются при мысли, что их съедят черви, и думают, что они выползают из тела, но их плодят рои мух, носящихся в воздухе. Вот солдат, совершенно обезображенный: язык вывален наружу, челюсть сломана и раздроблена. Он мечется, хочет встать, я поливаю холодной водой его засохшие губы и огрубелый язык, потом беру кусок корпии, смачивая в ведре воды, которое несут за мной, и выжимаю в бесформенное отверстие, в которое превратился рот несчастного. Вот еще страдалец, у которого часть лица срезана ударом сабли. Нос, губы и подбородок отрезаны. Он не может говорить, почти ослеп, делает знаки рукой и этой душераздирающей пантомимой, сопровождающейся горловыми звуками, пытается привлечь внимание. Я даю ему пить и поливаю водой его окровавленное лицо. Третий, с раскроенным черепом, умирает, и мозг его растекается по плитам церкви. Товарищи по несчастью отталкивают его ногами, так как он загородил проход, я охраняю его последние минуты и прикрываю платком его бедную голову, которой он еще чуть-чуть шевелит.
