Хотя каждый дом превратился в лазарет и каждой семье хватало хлопот с принятыми офицерами, мне удалось с воскресенья собрать несколько простых женщин, которые старательно помогали ходить за ранеными. Не требовалось ни ампутаций, ни других сложных операций, надо было кормить, а главное, поить людей, буквально умирающих от голода и жажды, надо омывать раны, обмывать эти окровавленные тела, покрытые грязью и вшами, и делать все это в удушающей жаре, среди стонов, криков отчаяния и зловония. Вскоре образовалась маленькая группа добровольных сиделок. Ломбардские женщины бегут туда, где громче кричат, но не всегда больше страдают. Я стараюсь, насколько возможно, организовать помощь там, где она кажется всего нужнее, и особенно занимаюсь одной из церквей Кастильоне, стоящей на возвышении, налево, если ехать от Брешии, и называющейся, кажется, Кьеза Маджоре. Туда свалено около 500 солдат, и еще больше сотни лежат на соломе у церкви и под холстами, натянутыми, чтобы защитить их от солнца. Женщины, находящиеся в церкви, ходят от одного к другому с ведрами и манерками, наполненными чистой водой, дают им пить и смачивают раны. Некоторые из этих импровизированных сестер милосердия — молодые красивые девушки. Их мягкость, доброта, чудные глаза, полные слез и сострадания, и ласковая забота немного приободряют больных. Местные мальчики ходят из церкви к ближайшим фонтанам с ведрами и лейками. После раздачи воды разносят бульон и суп, который интендантство должно готовить в неимоверных количествах. Везде поставлены громадные тюки с корпией, каждый может брать, сколько нужно, однако бинтов, тряпок и рубашек сильно не хватает. В этом маленьком городке, через который уже прошло австрийское войско, запасы так невелики, что невозможно достать даже предметы первой необходимости. Мне все же удалось купить новые рубашки через посредство наших добрых сиделок, которые уже пожертвовали все свое старое белье. В понедельник утром я послал своего кучера в Брешию за покупками. Он вернулся через несколько часов с кабриолетом, нагруженным бельем, губками, бинтами, булавками, сигарами, табаком, ромашкой, бузиной, мальвой, апельсинами, лимонами и сахаром. Это дало возможность делать освежающее питье, с нетерпением ожидаемое больными, промывать раны настоем мальвы, накладывать теплые компрессы и делать перевязку. Тем временем к нам еще присоединились добровольцы: старый морской офицер и двое туристов-англичан, которые, желая все видеть, вошли в церковь, где мы их почти силой удержали. Двое других англичан, наоборот, сразу выразили желание нам помочь и стали оделять сигарами австрийцев. Итальянский аббат, трое или четверо путешественников и любопытных, парижский журналист, взявший на себя потом руководство помощью в соседней церкви, и несколько офицеров, которым было приказано остаться со своими отрядами в Кастильоне, предложили нам свою помощь. Но вскоре один из офицеров заболел от волнения, и другие добровольные сиделки один за другим покинули церковь, чувствуя себя не в силах переносить это зрелище страданий, которым не могут ощутимо помочь. Аббат последовал их примеру, но появился опять, любезно принеся нам душистые травы и нюхательную соль. Молодой француз-турист, потрясенный картиной этих живых останков, разразился рыданиями. Торговец из Невшателя в продолжение двух дней перевязывал раны и писал умирающим прощальные письма к родным; пришлось ради его же блага умерить это рвение, а также успокоить возбуждение сострадательного бельгийца, за которого боялись, что он дойдет до горячки, как это случилось с одним сублейтенантом, едущим из Милана в свой полк. Некоторые солдаты отряда, составляющего гарнизон города, пробуют ухаживать за товарищами, но тоже не могут вынести зрелища, так сильно действующего на воображение и угнетающего душу. Капрал саперов, раненный в Мадженте и почти поправившийся, имея несколько дней до срока возвращения в батальон, мужественно помогает нам, но два раза падает в обморок. Французский интендант, приехавший в Кастильоне, дает наконец разрешение использовать пленных для больничной службы, и трое австрийских докторов являются помогать молодому доктору корсиканцу, который пристает ко мне с просьбами выдать ему письменное удостоверение ею ревностного отношения к работе за то время, когда я мог следить за его деятельностью. Немецкий хирург, нарочно оставшийся на поле битвы, чтобы помогать своим, самоотверженно ухаживает за ранеными обеих армий. В благодарность его посылают через три дня в Мантую к его соотечественникам.
