«Не дайте мне умереть!» — восклицали иные несчастные, с поразительной энергией вцепляясь в мою руку, и умирали, как только проходило это искусственное возбуждение. Молодой капрал лет двадцати с мягким выразительным лицом, Клавдий Мазюэ, ранен пулей в левый бок. Его положение безнадежно, ион это понимает. Я помог ему напиться, он благодарит меня и говорит со слезами: «Если бы вы могли написать моему отцу, чтобы он утешил мать!» Я взял адрес его родителей, и он умер через несколько минут[11]. Старый сержант с несколькими нашивками говорил мне грустно и с глубоким горьким убеждением: «Если бы мне раньше сделали перевязку, я мог бы жить, а теперь умру к вечеру!» И он действительно умер вечером.
«Я не хочу умирать, не хочу!» — с дикой энергией кричит молодой гвардейский гренадер, который всего три дня назад был полон сил и энергии. Он смертельно ранен и сознает это, но не желает примириться с неизбежностью. Я говорю с ним, он слушает, успокаивается, примиряется и умирает тихо, как ребенок. Там налево, в глубине церкви, лежит на соломе африканский стрелок, он не стонет и почти не двигается. У него три раны: одна пуля прострелила правый бок, другая — левое плечо, а третья засела в правой ноге. Сегодня воскресенье, вечер, а он утверждает, что ничего не ел с утра пятницы. Он весь покрыт грязью и сгустками крови, платье разорвано, рубашка в клочьях. Я омыл его раны, накормил бульоном, прикрыл одеялом, а он поднес мою руку к своим губам с выражением неизъяснимой благодарности. У входа в церковь лежит венгр и непрерывно кричит, по-итальянски, с жутким акцентом, зовет доктора. От его криков просто сердце кровью обливается. Его бока изодраны картечью и точно распаханы железными крюками, мясо висит клочьями. Вздутое тело — зеленовато-черное, он не может ни как следует улечься, ни сесть. Я смачиваю большие куски корпии в воде и стараюсь уложить его на этой подстилке, но гангрена скоро унесет его. Чуть дальше лежит зуав и плачет горькими слезами. Его приходится утешать, как ребенка. Накопившаяся усталость, отсутствие пищи и сна, болезненное возбуждение и боязнь умереть без помощи вызывают даже у самых храбрых солдат нервную возбудимость, проявляющуюся в стонах и рыданиях. Главная мысль, которая удручает их сильнее всего, если они не слишком страдают, это воспоминание о матери и боязнь за ее горе, когда она узнает об участи сына. Нашли тело молодого солдата с портретом пожилой женщины (несомненно, его матери) на груди; он левой рукой прижимал медальон к сердцу.
Здесь у стены лежат около сотни солдат и унтер-офицеров, завернутых в одеяла. Они разложены в два ряда с проходом посередине. Им сделали перевязки и накормили супом. Они спокойны и довольны, следят за мной глазами и поворачивают головы в мою сторону. «Сразу видно, что это парижанин»[12], — говорят одни. «Нет, — возражают другие, — он больше похож на южанина». «Ведь вы из Бордо, сударь, не правда ли?» — спрашивает третий. Каждому хочется, чтобы я оказался уроженцем его города или провинции. Нельзя не упомянуть об удивительном смирении большинства этих простых солдат. Что представляет собой каждый из них лично, в отдельности, в этих страшных событиях? Совсем ничтожную величину. Они страдали, часто даже не жалуясь, и умирали тихо и безропотно.
Раненые и пленные австрийцы редко враждебно относились к своим победителям, но некоторые отказывались от ухода и помощи, которым не доверяли, срывали повязки и нарочно обнажали свои раны. Один хорват взял пулю, извлеченную из его раны, и бросил ее в голову хирурга; другие молчаливы, мрачны и безучастны, у них вообще нет общительности и подкупающей живости, типичной для латинской расы, тем не менее большинство принимают уход и помощь, и искренняя благодарность выражается на их удивленных лицах. Один из них, лет девятнадцати, находился в глубине церкви в окружении около 40 своих соотечественников. Этот раненый три дня не получал пищи. Он лишился глаза, дрожит от лихорадки, не имеет сил говорить и едва мог проглотить немного бульона. Мы выходили его, и, когда через сутки его можно было отправить в Брешию, он с сожалением, переходящим в отчаяние, прощался с нами. Его единственный чудный голубой глаз выражал глубокую благодарность, и он целовал руки сердобольных кастильонских женщин. Другой пленный дрожит от лихорадки и привлекает всеобщее внимание: ему нет и двадцати, а волосы у него все седые. Как говорит он сам и как подтверждают его товарищи, поседел он во время сражения[13].
