Если же германский народ когда-нибудь воспрянет ото сна, в который погрузила его катастрофа, и с гордостью и умилением вспомнит об огромной силе, добродетели и готовности к жертвам, которыми он обладал в прусско-германском государстве и даже еще во время войны, то воспоминание о мировой войне встанет в один ряд с его величайшими национальными святынями. Будущие поколения нашего народа будут укреплять свою веру, поражаясь тому, как, несмотря на неполноценность наших союзников, мы противостояли ужасающему превосходству сил, как боролись против всемирного антигерманского заговора, организованного англичанами, как сохраняли много лет бодрость, несмотря на клеветническое отрицание нашего миролюбия и грубое уничтожение бесчисленных германских жизней во всех частях света, как умели настигать врага на суше и на воде и приносить себя в жертву. Но, как и во времена Лютера, Германия оставалась здоровым жеребцом, которому недостает одного: ездока. В навязанной нам борьбе мы имели вначале все шансы на успех, и даже после всех совершенных нами ошибок в октябре 1918 года еще оставалась возможность избежать мира, равносильного нашей гибели.
Но политическая алчность, которая на всем протяжении войны была готова капитулировать перед врагом, захватила бразды правления лишенной руководства нацией.
Мне предстоит самая горестная часть моей задачи: я должен высказать мой взгляд на причины, по которым наш флот, после того как наша дипломатия не сумела предотвратить войну, не смог завоевать Германии справедливого мира и нашел свой бесславный конец. Я не намерен излагать историю морских операций. Сообразно задаче всей книги я хочу установить самые существенные моменты, позволяющие судить о нашем флоте. Прежде, всего я хотел бы указать на то, что и наша армия, которая к началу войны достигла военного совершенства, в конце концов не выдержала огромного превосходства сил противника. Возражение, что не будь у нас флота, не было бы и мировой войны, я опроверг раньше, указав, что недопущение поражения Франции уже ряд столетий являлось принципом английского государства.
Наши морские силы в 1914 году были уже очень значительны, однако они еще не достаточно созрели для того, чтобы сделать войну с нами несомненно рискованной, а мир – выгодным; эти силы находились еще в разгаре процесса развития, когда им пришлось столкнуться с флотами пяти крупнейших морских держав, к которым в 1917 году присоединилась еще и Америка.
Несмотря на все это, я и теперь еще держусь следующего убеждения, к которому и сводится весь трагизм конечного результата: флот мог выполнить свою задачу, он мог способствовать заключению почетного мира, если бы его правильно использовали. Флот был хорош, прекрасно обучен, личный состав рвался в бой, материальная часть стояла выше, чем у англичан. Самое очевидное доказательство боевых достоинств нашего флота и высокой оценки его противником заключается в том факте, что чем дольше затягивалась война, тем определеннее избегали столкновения с ним англичане. Несмотря на непрерывно увеличивавшееся численное превосходство, они ни разу не напали преднамеренно на наши морские силы. Наш флот в конце концов был охвачен той же болезнью, которая заразила всю Германию. Если на больших кораблях она обнаружила себя ярче и несколькими днями раньше, чем в армии, то существенная причина этого лежит в тесных отношениях, которые создались на верфях между распропагандированными рабочими массами и личным составом флота, в особенности кочегарами. Тогдашнее имперское руководство терпимо относилось к этому партийно-политическому движению, центр которого находился в Берлине.
Как во всем народе, так и во флоте в начале войны господствовала уверенность в том, что никто из немцев не стремился к войне. Как ни искусно умела Англия использовать возможность, представившуюся ей в 1914 году, ее давно подготовлявшийся план уничтожения будущего Германии был слишком хорошо известен. Поэтому настроение нашего флота в начале войны было весьма приподнятым и позволяло надеяться на лучшее. На смотрах старые резервисты обращались к офицерам с просьбой, чтобы их не ставили на подачу боеприпасов под защитой броневой палубы, а направляли к орудиям. Командиры наших миноносцев с нетерпением ожидали приказа «Флаг поднять!»{199}. Кадеты и гардемарины закрытых морских училищ и поставленных на прикол учебных судов проявляли бурное стремление попасть на борт корабля хотя бы в качестве вестовых. Кочегары и матросы отказались от обычных премий за рекордные достижения при бункеровке: «Мы работаем не за премию». Морские офицеры и инженеры соперничали между собой в стремлении придать кораблям высшую степень боевой готовности.
Каждый военный моряк уяснил себе в начале войны, что ему придется иметь дело с врагом, обладающим большим превосходством сил, врагом, чья непобедимость на море превратилась в догму. Французы, русские, итальянцы вообще не принимались в расчет в качестве противников.