Его удачный прорыв окончательно решил турецкий вопрос. Если перед войной наша восточная политика казалась мне неправильной, ибо я считал, что выйти из политического окружения мы могли только с помощью России, то все соображения этого рода отпали, как только мы оказались в состоянии войны с нею. В соответствии с этим я поддерживал Турцию всеми доступными мне средствами. Ее слабость не позволяла ей долго сохранять нейтралитет. Прибытие наших кораблей привело к тому, что Турция оказалась с нами, а не против нас. Последовавшая затем поддержка Турции нашим флотом в самых тяжелых обстоятельствах представляет собой самостоятельную главу его истории. Здесь я укажу только на то, что наш флот принял существенное участие в славной обороне Дарданелл и, таким образом, способствовал спасению Константинополя{202}. От спасения же его завиcела судьба Балканского фронта, столь важного для центральных держав. Путь в Россию через Средиземное море остался закрытым. Свободное сообщение с Передней Азией позволило нам создать дополнительную угрозу Англии в Египте и Месопотамии и отвлечь туда значительные силы и морские перевозочные средства англичан. Сухопутный образ мыслей часто мешает немцам понять, что предпринятая англичанами попытка форсировать Дарданеллы при помощи флота была произведена с недостаточными силами и провалилась только потому, что наш флот заставил Англию сосредоточить большую часть своих кораблей в Северном море. Таким образом, наш флот издали защищал Турцию. Мы помогли также Австрии посылкой подводных лодок и созданием баз в Поле и Катарро.
Выступление Японии сорвало план войны нашей крейсерской эскадры против вражеской торговли и против тамошних морских сил Англии и оставило этой эскадре только один выход: попытаться пробиться на родину. На обратном пути наша эскадра под командой храброго графа Шпее с незначительными потерями уничтожила находившуюся у берегов Чили английскую эскадру, командующий которой еще незадолго до войны состоял в дружественных отношениях со Шпее. Только один легкий английский крейсер спасся из этой битвы при Коронеле.
Я считал, что имевшегося у графа Шпее запаса боеприпасов, сильно истощенного этой битвой, не хватило бы для второго сражения. С другой стороны, мы получили сведения о концентрации значительных английских сил у восточного побережья Южной Америки. Поэтому я предложил радировать находившемуся в Вальпарайзо Шпее, что он может покинуть восточное побережье Юкной Америки и направиться к северу через центральную часть Атлантики или вдоль берегов Африки. При этом я хотел обратить внимание графа Шпее на то, что вследствие недостатка боеприпасов от него не ожидают продолжения военных действий и что центр тяжести его деятельности должен быть перенесен на возвращение домой. Корабли эскадры Шпее могли бы вернуться на родину поодиночке, использовав безбрежные пространства Атлантики, как сделал это впоследствии «Меве» и другие корабли. Тогда престиж Коронеля удержался бы во всем мире.
Поскольку граф Шпее не был осведомлен о ходе войны, я считал желательным послать ему соответствующие указания с родины. Однако Генмор полагал подобное информирование нецелесообразным. В этом вопросе наши мнения разошлись. Генмор не хотел давать указаний графу Шпее, считая, что он лучше нас информирован о состоянии английских сил. К сожалению, это было не так. Близ Фолклендских островов наша крейсерская эскадра неожиданно для Шпее натолкнулась на превосходящие силы врага, среди которых находились два крейсера-дредноута, и была уничтожена.
Могут спросить: что заставило этого прекрасного адмирала идти к Фолклендским островам? Уничтожение расположенной там английской рации не принесло бы большой пользы, ибо сообщив, что «германская эскадра находится здесь», она полностью выполнила бы свое назначение. Быть может, это предприятие объяснялось тем, что храбрые моряки, не осведомленные о положении вещей, боялись, что война закончится прежде, чем они сумеют вновь проявить себя. Победа при Коронеле заставила наших германских земляков во всем мире еще больше гордиться своим происхождением, а гибель команд кораблей, которые во главе с графом Шпее и двумя его сыновьями отказались сдаться, наполнила все сердца почтением и сожалением{203}.