А сейчас жду Таню, которая должна привезти бабушку, и мечусь между надеждой и опустошающим "нет", которое ничего не стоит сказать всесильному ОВИРу. А почему все-таки? Ведь вроде как новый закон и "новое мышление". Кто бы растолковал, что же это все-таки такое, если по-новому мыслить должны все те же старые начальники, давно притершиеся к своим креслам? Вот и Литвиновых, наконец, пустили повидать детей. И никто (но это уже другая тема) вокруг не сомневается, что съездят и вернутся. А мои поездки всегда вызывали столько осуждений и объяснений. Однажды даже Таня Великанова на аэродроме шепнула мне: "Только, пожалуйста, возвращайся". Видимо, есть во мне что-то, что вызывает сомнение не у "них", Бог с ними, а у хороших людей. А может, это и не во мне, а в моем положении "жены академика"?
Но сейчас, перед приездом Тани, тот же вопрос, что давил отсутствием ответа, когда в Москве был Алешка. Эмиграция? Дети - эмигранты, от этого уже не уйти. Правильно ли это? И хоть бы дети детей не были эмигрантами! Дело ведь не в формальном - все они давно граждане США, - а во внутреннем. Эк куда меня занесло - в проблемы эмиграции. Пишу о том, что даже с Андреем никогда не обсуждала.
Эта страница была написана 28 апреля, а 30 апреля (не раньше и не позже, как в канун праздничных, нерабочих дней, что очень типично) начальник Московского ОВИРа С. И. Алпатов сказал по телефону Андрею, что в визе Тане отказано. Никаких объяснений, только: "Не сочтено возможным". Потом последовали многие телефонные разговоры с более высоким начальством, не разговоры, собственно, а очередное объявление войны. Потом начальник всесоюзного ОВИРа Кузнецов заявил: "Московские товарищи не разобрались". В контексте это выглядело как обещание разобраться. И вечером звонок из КГБ Горского: "Рудольф Алексеевич (это Кузнецов) лично попросил передать, что вопрос решен положительно, ранее вас неправильно информировали". Что это было? Вроде как и не было - все ведь без документов, только на словах. Игра, трепка нервов, некомпетентность или чья-то надежда, что у Андрея изменился характер и он смолчит?
Параллельно шли переговоры о поездке Аси Великановой1 на лечение по вызову родного брата. Тоже несколько раз Андрею говорили какие-то пустые слова вроде "Вопрос решается" и еще что-то. Потом был отказ. Снова разговоры, уже на более высоком уровне. И в тот же день, что и Тане, на несколько часов раньше - положительный ответ после долгой трепки нервов тяжко, безнадежно больному человеку и ее близким. Получается, что на эту машину (это не только ОВИР) обязательно надо давить, так вот всегда и идти "стенка на стенку", а без этого даже никчемную бумажку служащие этой системы не напишут.
Эта короткая и благополучно вроде бы закончившаяся история в очередной раз была для меня холодным душем во всех моих раздумьях об эмиграции. И все же сомнения мои со мной. А чтобы не было очень грустно от них, можно вспомнить старый анекдот: "Ехать - не ехать? Брать зонтик - не брать зонтик?"
В Горьком почти три недели мы складываем вещи, чтобы отправить их в Москву. Просто поразительно, до чего человек умеет обрастать барахлом - как маленький снежок из мокрого первого снега: его сомнешь в ладошках, налепишь еще, а покатишь по земле - и вырастет огромное, круглое тело снежной бабы. Когда в январе 1980 года Андрей позвонил из прокуратуры и сказал, что его отправляют в Горький, но я могу поехать с ним, мне понадобился только один час и всего две дорожные сумки, чтобы быть готовой отправиться хоть на край света. А теперь! Андрей напаковал уже 14 ящиков (28 кг каждый - взвесили!) одних только бумаг - все препринты. Невероятный труд - каждый препринт просмотреть и решить: взять (куда - домой или в ФИАН) или выбросить?
Я разбирала письма - их больше четырех тысяч - вроде как своеобразный итог семи лет, небольшие стопки писем от друзей, мамы, тонюсенькая от детей. И ящики ругани, море злобы и лжи, в котором нет-нет да и выплеснется чье-то доброе слово. Спасибо тому, кто его написал. А книги - набралось за эти годы под тысячу томов, и журналы. Где только потом мы их разместим? Да, я умудрилась так поверить в постоянность нашей жизни до самого конца в Горьком, что купила два шкафа, письменный стол, книжные полки и еще много разных мелочей, создающих видимость прочного уклада и какой-то свой мир, уют. И невероятная какая-то жадность, что ли, - выбросить жалко, - и кажется, что все это не надо.
Я написала эти странички, выплеснула на них свои сегодняшние заботы. Завершила ими нашу горьковскую жизнь. Еще говорят: подвела черту. И впрямь, жизнь невидимыми линиями разделяется на какие-то фрагменты, как стоп-кадры: мое детство, моя юность, моя зрелость и мой закат. Мысленно пытаешься их проследить. Неужели это действительно была я? Чем же все это скрепляется? Как получается моя жизнь? Одна! И в единении со всеми, кого люблю.
