Мы праздновали мой день рождения вдвоем - оба были нарядно одеты, были цветы, Андрюша рисовал какие-то плакаты, я стряпала так вдохновенно, будто ожидала в гости всю свою семью. Было много телеграмм из Москвы, из Ленинграда, от детей и мамы. То, что я наготовила, мы ели три дня. Но пришло время все же пополнить запасы, и я поехала на рынок - день был, по горьковским нормам, теплый и ясный. Когда я вернулась и Андрей открыл дверь на мой звонок, я не узнала его: чисто выбрит, серый костюм, розовая рубашка, серый галстук и даже жемчужная булавка (я подарила ее в первую горьковскую зиму - на десятилетие нашей жизни вместе). "Что случилось?" - в ответ он молча протянул мне телеграмму, она была из Ньютона. "Родилась девочка Саша Лиза девочка чувствуют себя хорошо все целуют". Когда я прочла телеграмму, Андрей сказал: "Это не девочка, это голодовочка". И всегда, когда из Ньютона приходят новые фотографии детей, Сашу он называет "наша голодовочка".
В прошедшую осень я стала ощущать, что у меня есть сердце. Конечно, сердце иногда болело и раньше, но как-то мимоходом. Ощущать-то я его ощущала, но как-то не задумывалась, да и где тут задумываться. Осень 1982 года. Уже отстучали колеса моих более чем ста поездок Горький - Москва, Москва Горький, уже уехал Тольц, прошел обыск у Шихановича, арестован Алеша Смирнов, а еще раньше Ваня Ковалев, я вожу в Горький каждый раз две сумки с продуктами и еще всякое нужное и не очень, а Андрюша сидит над "Воспоминаниями" и периодически часть их пишет заново - не строгость автора, не ворчание первого читателя, первого редактора и первой машинистки (это все я) - нет! Чужая воля и чужая рука. Они исчезают. То из дома - еще в Москве, то украдены с сумкой в зубоврачебной поликлинике в Горьком, то в эту самую осень на улице из машины, которая оказалась взломана, а Андрей чем-то одурманен. Каждый раз он пишет все заново. В общем, каждый раз это уже нечто новое - иногда написано лучше, иногда хуже и даже не про то.
Вечером того дня, как сумку украли в поликлинике, Андрей встречал меня на вокзале; он был осунувшийся, как бывает в бессоннице, при тяжелой болезни и от долгой боли. Губы дрожали, и голос прерывался: "Люсенька, они ее украли". Я сразу поняла: сумку, - но сказано было так, с такой острой болью, что я решила: это сейчас было, здесь, на вокзале. В другой раз, когда сумку украли из машины, Андрей шел от нее мне навстречу. У него было лицо такое, как будто он только что узнал, что потерял кого-то близкого. Но проходило несколько дней - надо только, чтобы мы были вместе, - и он снова садился за стол. У Андрея есть талант, я называю его "главный талант". Талант сделать все до конца. Ну, а мне только оставалось развивать в себе талант "спасти", и я развивала, видит Бог, старалась, чтобы "рукописи не горели". Чтобы то, что пишет Андрей, не сгинуло в лубянских или подобных, но уже новых (Лубянка-то старая) подвалах.
Так вот. В сентябре объявила вместе с мамой Толи про его голодовку, в октябре провела сама - одна - день политзэка, в ноябре в Горьком сердце уже не просто ощущалось, а стало гореть огнем. Почти неделю пролежала, ничего не могла, ничего не хотелось, даже не читалось, уж не говорю, что не печаталось - на машинке, на той "Эрике", которая "берет четыре копии" (Александр Галич). В декабре, шестого, поехала в Москву. В поезде - обыск, поезд отогнали куда-то далеко за город, на запасные пути. Когда отгоняли и я смотрела в окно, а следователь мне читал вслух постановление об обыске, у меня в голове все время стучало: "Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути". И старалась вспомнить, кто же автор этих строк, откуда они. Про этот обыск у Андрея в "Воспоминаниях" все подробно и даже протокол обыска есть, так что я не буду много рассказывать. У меня отобрали большой кусок его рукописи - опять сгорела!
Про сердце. Когда шла по путям, тащилась. А потом лестница была, казалось непреодолимая, на мост над путями. На мосту плохо стало, и тут вместе с возвращением сознания пришло: "И девушка наша проходит в шинели, горящей Каховкой идет". Господи, да Светлов же это, Михаил Аркадьевич! Мы же под эту песню - патефон, ручку крутить надо - во дворе танцевали. А Михаил Аркадьевич, проходя, говорил: "Ну, ребята, ну, выберите другую какую-нибудь, ну, под Алтаузена танцуйте, что ли, у него и имя подходящее американское все-таки - Джек". Мы танцевали фокстрот. А уж тогда это было точно - "Америка". Наверное, это "имя американское" говорилось неодобрительно - западное влияние. Но я не знаю: танцевать танцевала, а про "влияния" любые тогда еще не знала - не интересовалась.
То, что в поезде отобрали, - это была уже четвертая потеря. И будут еще, так что не удивляйтесь, что я сама себя талантом называю. Книга ведь будет - или, вернее, уже есть.
