Герцен нанял для нее омнибус, ее снесли с большим трудом на матрасе и отвезли в больницу шагом. Через несколько месяцев она выздоровела и снова поступила к нам. В это время мы собирались переезжать из
В
Раз, в то время как Трина была у сестры, Тассинари вошел в столовую с очень озабоченным видом.
– Madame, – сказал он, – вчера приходили из москательной лавки, где мы делаем забор для дома, они ведь содержат тоже тяжелую почту, то есть рассылают по городу посылки.
– Да, так что же? – спросила я.
– Сейчас увидите, – отвечал наш повар, – знаете ли вы этот адрес, madame? – спросил он, подавая лоскуток бумаги с каким-то адресом.
– Это имя Трининой сестры, – сказала я, бросив беглый взгляд на записку, поданную мне поваром.
– Нам дают знать, – продолжал Тассинари, – что на этот адрес бывают очень частые отправки из
– Конечно, нет, – отвечала я с живостью, – разве можно открывать чужие ящики? Это Трина что-нибудь посылает сестре, – сказала я действительно очень наивно для моих лет.
Но мысль, что она могла украсть, не приходила мне в голову; вдобавок, я полагала, что это опять какая-нибудь придирка Тассинари.
Он улыбнулся:
– Так я спрошу m-r Herzen? – и постучался в комнату, где занимался Герцен.
Последний выслушал Тассинари и разрешил принести ящик. Тассинари торжествовал: он живо явился с ящиком, ловко вскрыл крышку и стал выбирать вещи с сияющим лицом. Тут были гардины, ленточки, детские рубашечки, чайные ложки и не помню что еще.
Я стояла ошеломленная.
– Герцен, – сказала я, – неужели Трина могла… – и не договорила.
Герцен посмотрел на меня с каким-то состраданием, ему жаль было мое разочарование.
– Могла, – сказал он.
Он приказал Тассинари уложить все вещи опять в ящик и поставить его в другую половину гостиной, а потом отпустил его.
– Когда Трина вернется домой, – сказал Герцен, – покажи ей этот ящик, увидим, какое она даст объяснение. Конечно, дело очень просто и ясно, но вот что имеет особенную важность: по английским законам мы обязаны преследовать вора законным порядком, иначе подлежим сами большому штрафу, а я ни за что не предам суду никакого вора. Пусть едет в Германию, тем более что мы не можем дать ей аттестата, а не предав ее суду, не имеем права отказать ей в аттестате.
Долго не возвращалась Трина, вероятно, поджидая посланный ею ящик; наконец она явилась ко мне в гостиную с извинениями о своем продолжительном отсутствии, но, увидав ящик на столе, ужасно побледнела и замолчала. Выслушав ее признание в том, что она поступила дурно только один раз, вчера, я передала ей совет Герцена возвратиться в Германию, на что она тотчас же согласилась и дня через три оставила наш дом, так же, как и ирландка, которая оказалась с ней заодно и относила ящики в москательную лавку.
Этот инцидент был для нас всех очень неприятен, и мы грустно толковали о нем, когда раздался звонок: из окна видно было, как отъезжает от крыльца открытая щегольская коляска, запряженная двумя серыми в яблоках лошадьми. Вошел высокий, широкоплечий, полный мужчина, о котором Жюль доложил с почтением: «Prince Golіtzin». Князь Юрий Николаевич, который поражал красивыми чертами лица, ловко представился Герцену и очень любезно благодарил за оказанную его служащим помощь. Он выразил надежду, что их знакомство не ограничится этим визитом, что Александр Иванович тоже посетит его и они будут часто видеться.
Всё внешнее было безукоризненно хорошо в Юрии Николаевиче, исключая того, что он немного заикался; но между князем Голицыным и издателями «Колокола» имелось мало общего, поэтому, хотя Юрий Николаевич и бывал у нас довольно часто, вероятно от скуки, Герцен и Огарев редко уступали его просьбам посещать его. Однажды он пригласил их обедать в назначенный день; там они увидели барышню, увезенную князем из России. Она была высокая, стройная, с красивым лицом. Князь, знакомя их, представил ее как свою невесту; он действительно намеревался жениться на ней.
