Иногда он обедал у нас с прочими эмигрантами в воскресенье. Однажды, улучив удобную минуту, я спросила доктора, нашел ли он новую квартиру для своей маленькой дочери; меня очень беспокоила неизвестность с адресом доктора. К моему удивлению, Девиль мне отвечал странно: «Вы знаете, что я изгнанник, за мной следят, поэтому я езжу в своей карете в отдаленный конец города, а там беру извозчика и еду в противоположную сторону; так дело не делается скоро. Я видел много домов, но ничего не решил, тайная полиция мне ужасно мешает. Как выберу дом и остается только подписать контракт, являются вдруг небывалые препятствия. Подпишу контракт, тогда и сообщу вам мой новый адрес», – сказал он в заключение.
Такое тщательное наблюдение тайной полиции за человеком, который был занят исключительно медицинской практикой, было немыслимо и составляло чистую фантазию доктора. Я рассказала Герцену о своем разговоре с ним и спрашивала, смеясь, не принимает ли Девиль и меня за агента полиции. Сначала Герцен много смеялся над этим сам, а потом сказал серьезно: «Девиль и мне не говорит, на какой дом решился, хотя очевидно, что квартира уже избрана, вероятно, в центре города; но, право, я думаю, он с ума сходит… Он и всегда был странный, вдобавок он фурьерист: у этих фурьеристов ум за разум заходит, голова набита параграфами и готовыми выводами, в которые они веруют безусловнее, чем христиане в Евангелие. Хочешь, после обеда я заведу его на эту тему?»
Действительно, Герцен начал спор, и Девиль закидал его цитатами и параграфами, нумерацию которых не позабыл; оказалось, что Девиль знал книги Конта и Фурье наизусть57.
Вспоминаю, что около этого времени из России приезжал [Александр Иванович] Европеус с женой. Он был тоже страстный фурьерист. В какое-то воскресенье Герцен познакомил его с Девилем, тогда было очень интересно слушать их разговоры, наполненные цитатами; споры, опровержения, подтверждения – всё было выхвачено из книги Фурье и лилось рекой. Герцен мало вступал в этот спор, а скорей наслаждался им. Когда бойцы утомлялись, он подогревал их разговор, пускал брандер58, как он говорил, и они опять принимались рассуждать и спорить.
Европеус был очень умный человек, но до того занят Контом и Фурье, что забывал о настоящем России; рассеянный во всех вопросах, он казался сосредоточенным только на важных и отвлеченных материях. Жена его была англичанка; конечно, мы не успели узнать ее хорошо, но она была симпатичной, казалась умна, даже остроумна. Позже, когда мы раз жили в Торки летом, она приезжала и туда, чтобы повидаться с Герценом; мне нравились в ней сдержанный английский характер и теплое чувство к родине ее мужа, что очень редко встречается в иностранках. Именно по этому чувству к России она относилась с большой симпатией и благоговением к Герцену. Если ее нет уже на свете, я могу передать ее рассказ.
Возвращаясь однажды в Россию после краткого пребывания в Англии, она была арестована и отправлена в Петербург, в Третье отделение. Там ее допрашивали:
– Бывали ли вы в Англии?
– Бывала, – отвечала она.
– Не были ли у Герцена?
– Конечно, была, – отвечала госпожа Европеус.
– Почему?
– Потому что он известный, даровитый писатель. Как же быть в Лондоне и не видать Герцена? – прибавила она наивно.
– Разве вы не знаете, что он государственный преступник?
– Никогда не слыхала, – последовал ответ, – а слышала, что он умный, образованный, даже обедала у него и считала это за большую честь, за большое счастие…
Так ее и выпустили наконец.
Тогда приезжало много русских, особенно весной и летом. Помню Григория Евлампиевича Благосветлова; он был средних лет, добрый, честный человек, но такой молчаливый, что я не слыхала, для какой цели он пробыл в Лондоне довольно долго, помнится, года два. Он занимался переводами, за которые Герцен платил ему; кроме того, давал уроки русского языка старшей дочери Герцена, за что тоже получал вознаграждение. Вспоминаю теперь, что он изучил за это время английский язык и перевел с английского «Записки Екатерины Романовны Дашковой», которые состояли из двух больших томов и представляли необыкновенный интерес; я читала их по-английски с увлечением.
Около этого времени приезжал Сергей Петрович Боткин со своей первой женой; это было вскоре после их свадьбы. Сергей Петрович желал видеть Герцена по поручению московского кружка, и хотя был в то время весьма застенчив, однако был и тогда очень симпатичен. Он много рассказывал Герцену о Пирогове, Крымской войне, баснословных злоупотреблениях, например о воровстве, простиравшемся до корпии, которую продавали тайно французам и англичанам. Сергей Петрович произвел на Герцена славное впечатление; впоследствии Александр Иванович следил с гордостью и любовью за его успехами и не ошибся в своих ожиданиях.
Несмотря на то, что Герцен и Боткин подолгу не видались, отношения их не охладились. Сопровождая больную императрицу, Боткин дал знать Герцену о своем прибытии на Запад, даже сообщил ему, как распределено его пребывание за границей.
