Герцен удивлялся, как в Лондоне князь сумел устроиться по-русски, даже нашел дом (как будто в Москве) с воротами, которые гостеприимно были настежь день и ночь; с утра стояла у крыльца пара серых коней, запряженная в коляску. Но через год или полтора весь этот блеск исчез. Юрий Николаевич скоро прожил всё, что привез из России, и вошел в неоплатные долги. Истощив свои средства, он решил дать несколько концертов. Князь был страстный любитель и большой знаток музыки: его титул, необыкновенная красота, грация, искусство, с которым он дирижировал, – всё это привлекало многочисленную публику на его концерты, которые бывали оригинальны великолепным выбором пьес и прелестным исполнением и производили фурор в Лондоне. Англичане и особенно англичанки были от них в небывалом восторге. Другого эти концерты обогатили бы, а князя скорее вводили в издержки.
Помню, Юрий Николаевич был так внимателен, что настоял, чтобы я хоть раз побывала на одном из его концертов. С трудом я решилась оставить свою маленькую дочь, спящей, на попечении Наташи Герцен и поехала в Ковент-Гарден, где проходили концерты. Вспоминаю с восторгом слышанные мною вариации на тему «Камаринской» Глинки и Девятую симфонию Бетховена с женским хором в четыреста голосов. Это было великолепно; князь дирижировал необыкновенно хорошо, со всеми малейшими оттенками страстного и понимающего музыканта. Зала была полна; изумление, восхищение читались на всех лицах.
Говорят, что по выходе из Ковент-Гардена Юрий Николаевич заказывал ужин для всех музыкантов, а дамам-певицам подносил по букету, так что, кроме убытков, князь ничего от своих успехов не получил.
Скоро пришлось князю расстаться и со своими избалованными слугами, которые рассчитывали лучше жить в Лондоне, чем жили в России, и предъявляли князю невероятные требования. Тогда Юрий Николаевич пригласил Герцена для разбирательства с ними. Александр Иванович рассказал об этом подробно в записках, напечатанных в посмертном издании. Уже давно князь отпустил своих серых неугомонных коней; он стал ездить в омнибусе, а потом – просто ходить пешком; он даже несколько похудел.
Наконец его посадили в тюрьму за долги; так как он обязался по контракту дирижировать оркестром в Креморн-Гарден, то из тюрьмы его возили туда с полицейским и тем же порядком обратно в тюрьму. Русские, навещавшие князя, рассказывали, что к нему приезжал зять Бахметев и предлагал уплатить все его долги, кажется, 200 тысяч франков, с одним условием: возвратиться тотчас в семью, в Россию. «Н…н…ни…когда!» – отвечал Юрий Николаевич, хотя нежно любил своих детей и скучал о них.
Герцен немало предостерегал князя о том, что жизнь в Лондоне очень дорога: не держа экипажа, не бросая зря денег на ветер, только с типографией Александр Иванович проживал 50 тысяч франков, составлявшие его ежегодный доход; в число трат входила единовременная помощь каким бы то ни было эмигрантам или знакомым нуждающимся: можно смело сказать, что он никогда не отказывал, никогда не вспоминал о том, что давал, а считал это обязанностью.
По этому поводу он нам рассказывал случай, который произошел с ним до нашего приезда в Лондон. Между немецкими эмигрантами он встречал, хотя и очень редко, одного выходца по фамилии Нидергубер. Впоследствии Герцен слышал, что Нидергубер – шпион австрийского правительства. Александр Иванович обратил мало внимания на этот слух, потому что Нидергубер к нему не ходил, а только на улице с ним раскланивался.
Раз поздно вечером в квартире Герцена раздался звонок, и вошел Нидергубер. Александр Иванович немало удивился этому безвременному посещению и холодно спросил, что ему угодно. «Спасите мою жену, – сказал вошедший с волнением, – она должна родить, а в доме нет ни дров, ни пищи, ни денег, ничего! Нечем будет заплатить доктору, я сам два дня уже ничего не ел». Герцен молча подал ему пятьдесят франков. Нидергубер ужасно извинялся и благодарил.
Несколько месяцев спустя немецкие эмигранты решили не допускать присутствия Нидергубера на собраниях эмиграции, так как нашли доказательства его виновности. Тогда позеленевший от гнева Нидергубер воскликнул: «Положим, я шпион, но хорош же ваш хваленый русский революционер Герцен! Он знал, что я шпион, а дал пятьдесят франков, когда моя жена родила! Что вы скажете на это?!»
После немцы спрашивали у Александра Ивановича, правда ли, что он давал денег Нидергуберу? Герцен отвечал, что как ни гадок был ему Нидергубер, однако он находил, что не имеет права отказать в помощи женщине в такую роковую для нее минуту. Главная черта в характере Герцена была доброта, жалость к людям, на которых он большею частью смотрел как на несовершеннолетних.
