Госпожа Маркевич (Марко Вовчок) тоже находилась в то время в Гейдельберге; она приходила ко мне несколько раз с какой-то соотечественницей, чью фамилию я не могу припомнить; потом я встретила госпожу Маркевич еще раз с мужем и маленьким сыном. Господин Маркевич казался очень озабочен и печален; на добродушном лице его читалось глубокое уныние: он собирался обратно в Россию с нежно любимым ребенком и старался склонить жену к возвращению на родину, но она была непоколебима, решила остаться одна за границей и привела в исполнение свое намерение…
Еще до моего отъезда из Лондона Герцен получил от сына письмо, которое его очень огорчило и встревожило: Александр Александрович находился в Берне, имел комнату и стол в доме старого профессора Фогта и влюбился в его внучку Е.У., которая жила тогда у бабушки. Александр Александрович просил у отца позволения жениться на этой девушке, которой было только шестнадцать лет. Герцен находил, что сын его тоже слишком молод, чтобы решиться на такой важный шаг; вдобавок на дне души его таилась мечта, что сын его, если женится, то непременно на русской; ту же мечту он питал и относительно дочерей, но ему не дано было увидеть осуществление своих желаний. Долго переписываясь с сыном по этому поводу, он наконец уступил просьбам и согласился на брак.
Семейство невесты жило в Америке, но вскоре родственники приехали для свидания с родными в Швейцарию. Мать и отец Е. охотно согласились на выбор дочери, потому что знали Герцена и питали к нему беспредельное уважение. Провожая из Берна родственников невесты, которые пробыли в Европе более полгода, Александр заехал к нам в Гейдельберг и познакомил меня со своей будущей женой.
Вернувшись из Лондона, зять мой стал собираться обратно в Россию и вскоре простился с нами. Мы поехали его провожать на дебаркадер железной дороги со всеми детьми, которые, расставаясь ненадолго с отцом, весело кричали ему в пять голосов:
– Прощай, пап<, прощай!
Воодушевленная всеобщим волнением, моя дочь повторяла тоже:
– Прощай, пап<, прощай, пап<.
Какая-то русская нянюшка подошла к ней и сказала:
– Позвольте мне поцеловать вашу ручку за то, что вы так мило прощаетесь со своим папой.
Вскоре мы покинули Гейдельберг ради морских купаний; нам посоветовали ехать в Блакенберг, тихое место без малейших удобств, потому мало посещаемое туристами. В Блакенберге была одна только гостиница, цены на пищу и комнаты были очень высокие, так как конкуренции не было вовсе. Поэтому мы решили взять маленькую квартиру, в которой и разместились, хотя и не без тесноты.
Купанье мне не нравилось: надо было пройти по камням большое пространство до моря, может, с четверть версты. На английских берегах купанье гораздо привлекательнее, ближе и лучше обставлено, приезжие пользуются деревенским комфортом, а в Блакенберге было слишком много всяких лишений и неудобств. Однако мы и не думали переменить место с такой большой семьей: дети то ловили в море медуз и приносили показывать их нам, то, вооруженные лопаточками, забавлялись, роясь в камнях и песке. Настасья Михайловна Стравинская, сестра Николая Михайловича, приехала в Блакенберг для свидания с нами. Она была с мужем и трехлетним ребенком – сыном ее любимой племянницы. Так как Стравинские приехали ненадолго, то остановились в гостинице, куда мы каждый день заходили за ними, чтобы идти вместе к морю.
Помню, что в Блакенберге моей дочери минуло два года; в этот день мы были удивлены и обрадованы приездом нашего старого знакомого Павла Васильевича Анненкова, который был в Лондоне и взялся свезти мне письма и игрушки от наших для моей маленькой дочери.
Мы вспоминали с Анненковым 1848 год, наше пребывание в Париже во время июньских дней; вспоминали и о тогдашних близких знакомых, о Наталье Александровне Герцен, которую он тоже очень любил и ценил, как я.
Скоро и незаметно пролетело время нашего свидания с сестрой и пришлось расстаться и с ней: сестре нужно было до холода возвратиться домой. Тяжело, полно печальных предчувствий было это последнее прощание… Более мы не видались… По отъезде сестры я почувствовала страшное одиночество, оставшись с моей малюткой, и решила съездить посмотреть Швейцарию, так как никогда там не была. Вдобавок там учился Александр Герцен. Пробыв некоторое время в живописной Лозанне, я много гуляла по роскошным садам и восхищалась совершенно новой для меня природой, которая оказывала на меня умиротворяющее, успокаивающее влияние… Стада рогатого скота, мирно пасясь по лугам и звеня колокольчиками различных тонов, гармонировали с остальным; пастух собирал скот своим пением и игрой на флейте, кажется, или на каком-то другом инструменте. Позже я отправилась в Женеву, где встретилась с Александром и семейством его невесты. Они все держались со мной как с будущей родственницей, и требовали, чтобы я принимала участие с моей малюткой в их экскурсиях.
