Зять мой Николай Михайлович Сатин был тоже очень взволнован и обрадован нашей встречей. Зная, что я должна была ехать с Наташей Герцен, он принял miss Turner за нее и горячо обнял и расцеловал ее, так как был в юности дружен с ее отцом; на лице miss Turner выразилось недоумение, смущение… Я догадалась, в чем дело, и поспешила объяснить ей, что зять мой скорее всего принял ее за Наташу Герцен. Николай Михайлович не замедлил извиниться в своей ошибке.
Вскоре к нам присоединилась и виновница этого недоразумения Наташа Герцен с госпожой Рейхель; тогда им рассказали про этот странный
Оставив Наташу Герцен на попечении Марьи Каспаровны Рейхель, мы вскоре отправились с моей сестрой Еленой Алексеевной Сатиной и всеми нашими детьми в Гейдельберг, где, как я слыхала, виды очень красивы, а жизнь недорога. Вдобавок Гейдельберг в то время не представлял многолюдного стечения туристов, и мы могли вести жизнь самую уединенную. Николай Михайлович Сатин воспользовался этим временем, чтобы съездить в Лондон, навестить старых друзей Герцена и Огарева, которых он горячо любил и которыми тоже был любим. С поступления в Московский университет они почти не расставались, а когда ссылка раскидала их по России, они часто переписывались. Впоследствии они собрались в Москве, примкнули к кружку Станкевича, когда последнего уже не было в живых, и сплотились в тесную кучку профессоров и литераторов, известных под названием «Московского кружка западников», в противоположность кружку славянофилов.
В Гейдельберге я впервые увидела Татьяну Петровну Пассек, которая, услышав, что я с сестрой тоже нахожусь в Гейдельберге, сама пришла к нам и вела себя со мной с первого раза как с близкой. Она мне рассказала о своем родстве с Герценом, о своей дружбе с ним и с Огаревым; впрочем, всё это было мне давно известно. Она звала меня к себе, и я каждый день бывала, со своей маленькой дочерью.
Тогда Татьяна Петровна переживала трудное время. Она приехала в Гейдельберг со всеми детьми, которые были уже большими, я их видала, но мне мало приходилось разговаривать с ними. Старший, Александр, красивый, привлекательной наружности, напоминал отца, по словам Татьяны Петровны. Он был кандидат Московского университета; Татьяна Петровна, редкая мать, любила его до безумия, гордилась им, мечтала везти его в Лондон показать Герцену…
Мало ли планов, надежд было в ее горячем сердце относительно первенца! Судьба готовила ей иное: Александр, страстно увлеченный одной особой, М-ч, вдруг отдалился от матери, которая передавала мне ежедневно свои страдания и опасения за любимого сына, за ее дорогого Сашу. Последний навсегда оставил прежде горячо любимую мать и уехал в Париж с предметом своей страсти, а там года через два тревожной жизни угас от грудной болезни, как его отец; предчувствие не обмануло сердце матери! Вот почему Татьяна Петровна мало говорит о нем в своих воспоминаниях: сердце исстрадалось за него!
Между соотечественниками, навещавшими в Гейдельберге сестру, припоминаю Грекова с женой Ириной Афанасьевной: она была родственница Станкевичу и давно, еще в Москве, была коротко знакома с моей сестрой, в доме которой я имела удовольствие видеть ее лет десять тому назад. Ея наружность была необыкновенно симпатична, хотя нельзя было назвать ее красавицей: выражение лица ее было исполнено доброты и приветливости. Кроме того, к ней влекло, потому что у нее был замечательный музыкальный талант: на редкость чистый, мелодичный, сильный голос, контральто, что для меня и для всех понимающих музыку – выше лучшего исполнения на любом инструменте. Я любила слушать ее, особенно когда она пела страстные и грустные малороссийские песни; из всех этих мотивов меня поразила одна заунывная песня, начинающаяся словами: «Вы простите, мои детки». Это была любимая песня Тимофея Николаевича Грановского; в грустном, тяжелом настроении нельзя было дослушать ее до конца, так как она потрясала все фибры человеческого существа.
Ирина Афанасьевна недолго радовала окружающих своим характером, своим задушевным, глубоко потрясающим пением. Вскоре после ее замужества доктора запретили ей петь или, лучше сказать, много петь: вовсе не петь было для нее всё равно что не жить; доктора нашли у нее какое-то расположение к аневризме. Когда ее, по обыкновению, обступали, прося спеть еще что-нибудь, она отвечала: «Нет, будет, будет, мне не велят много петь, сердце что-то не в порядке». Года два после нашего свидания в Гейдельберге, в Москве состоялся какой-то концерт, устроенный любителями музыки; Ирина Афанасьевна принимала тоже в нем участие. Она запела своим звучным голосом, вдруг голос ее оборвался и она упала; все бросились к ней, но она уже не дышала… Между присутствующими нашелся медик, который сказал: «Всё кончено, это разрыв сердца».
Греков был неутешен; всем тяжело было сознание, что ее голос смолк навсегда: он как птичка вырвался из клетки, взвился, залился последней песней и исчез бесследно…
