Какое то время армия Колчака занимала Екатеринбург и Алапаевск, где были убиты царская семья, тетя Элла, Володя Палей и бывшие с ними. Их гибель безусловно ускорило наступление белых. Большевики боялись выпустить из своих рук императорскую семью и отдать ее врагу, поскольку это усугубило бы их положение, тем более что за Колчаком стояли союзники. После убийства прошло много месяцев, тем не менее началось следствие и, насколько позволяли обстоятельства, его провели тщательно. Несмотря на сложность дела, картина происшедшего в основном прояснилась.
Около полутора лет царь, его жена и пятеро детей содержались под стражей, фактически в заключении. В своем дворце в Царском Селе они оставались только первые месяцы после революции, пришедшие к власти большевики застали их уже в Сибири, где до прибытия их представителей существование царской семьи, хотя и лишенной множества удобств, было сносным, насколько можно сносить жизнь, в которой всего лишен, в том числе свободы. С водворением большевистских комиссаров все переменилось. Режим содержания царской семьи ужесточился, их подвергали унижениям и надругательству, ежечасно измывались, а это не уступит пыткам*. Последние месяцы жизни они провели в Екатеринбурге, где занимали всего две комнаты в доме — в одной жили государь, государыня и Алексей, в другой — все четыре дочери. Двери в коридор не закрывались ни днем, ни ночью, в коридоре постоянно находились красноармейцы, следя за каждым их движением.
Дом был окружен высоким забором, он закрывал даже небо, в комнатах был полумрак. Нельзя было открывать окна, узников лишили воздуха и прогулок, скверно кормили, систематически подвергали издевательствам. Они потеряли всякую надежду на избавление от своих мук, и вдруг им сообщают, что в связи с имевшейся попыткой их освобождения их переводят в другое место.
Неизвестно, что они успели подумать на этот счет. Их свели в подвал. От душевных ли страданий или общего физического истощения государыня не могла стоять, и государь попросил для нее стул. Сам он остался стоять, держа на руках ослабевшего сына. Там же были домашний врач и слуги. Охранники вошли в помещение, закрыли двери и всех расстреляли. На этот раз они недолго мучились, хотя некоторых потом добивали.
При раскопках кострища — тела потом сожгли — обнаружили кости, что то из одежды и драгоценные камушки. После тщательного обследования и идентификации найденное признали принадлежавшим царской семье и погибшим с ними. Останки поместили в ящики и впоследствии вывезли в Европу.
В Алапаевске тела обнаружили в заброшенной угольной шахте. Тела тети Эллы и погибшей с нею монахини позднее доставили в Иерусалим, где они теперь и покоятся. Останки же других жертв, в том числе Володи Палея, нашли упокоение в русской православной миссии в Пекине. Оставался еще один член императорской семьи, чьих следов не отыскалось, — брат государя великий князь Михаил Александрович. Вместе с секретарем его отправили в Сибирь примерно тогда же, что и других, но держали отдельно от всех. Если верить слухам, его с секретарем забрали из дома, где они содержались, и расстреляли в ближайшем лесу. Ничего больше узнать не удалось, и великий князь Михаил Александрович и его секретарь пропали в безвестности.
Зимой 1920 года в Лондон пришли посылки с личными вещами Володи и моих кузенов, найденными в доме в Алапаевске, где они прожили последние месяцы своей жизни. После Володи осталось немного: кожаная разворотная рамка с фотографиями родителей, бумажник с ассигнациями, пожелтевшие письма из дома и какие то брелки. Рамка и бумажник были в комках засохшей земли и пахли плесенью. Мы знали, что в заключении Володя, писавший прозу и стихи, много работал, но никаких рукописей в посылке не нашли.
Вместе с описью найденного были там фотографии тел, извлеченных из шахты. Едва взглянув на первую, я не смогла смотреть остальные.
Ранней весною 1920 года княгиня Палей, после бегства из Петрограда жившая в Финляндии и потом в Швеции, написала мне, что весною собирается приехать в Париж по имущественным делам моего отца. К этому времени она оправилась после операции. Мне не терпелось увидеть ее, и мы с мужем решили ехать в Париж.
Мы встретились в «Ритце», где она остановилась. Уже взявшись за ручку двери, я почувствовала, что у меня ходуном ходят колени, и не могла представить, как я ступлю через порог. Гостиная была пуста, когда я заставила себя войти. Из спальни навстречу мне двигалась темная фигура.
— Кто это? — услышала я встревоженный голос.
— Это я, Мариша, — ответила я.
Она вышла на свет. Смертельно бледное, прозрачное лицо, невероятно постаревшее, в морщинах. Она как то стала меньше ростом, вся ссохлась. На ней был темный вдовий убор, отделанный траурным крепом. Мы обнялись и расплакались. Весь тот день мы промолчали; никакие слова не передали бы наших чувств и не облегчили бы наши души.
