Вчера провела целый день у Мамы, она третьи сутки не выходит из своей комнаты. Мама впервые узнала про
–
В ночь перед отъездом она дала выпить Папе и Маме голубиной воды. Мама вполне убеждена, что
Из чудес
Там впервые говорили о плане раздела России на четыре округа. Этот слух очень волновал Маму. В это время
– Лучше какая угодно война, чем революция, или чтобы ты был старшим дворником у великих князей.
Папа согласился с Мамой и сказал, что Плеве, который чрезвычайно предан трону, утверждает: «Война даст нам победу, и тем самым мы раздавим всякую революцию – и снизу и сверху».
Мы сидели и разговаривали. Вдруг входит
– Я только что, – сказала она, – только что видела что-то ужасное про тебя и про
– Гроза, – прошептала
Действительно, в парке[131]гремела гроза, но мы этого раньше не замечали. А тут все разом испугались. Няня между тем продолжала:
– Нева из берегов выйдет… зальет красной волной…
Страшно будет!.. Шатается, шатается трон…
Мама начинает дрожать.
– Как, – говорит она, – опять война?
– Нет… нет… у тебя в доме кровь!
Мама в отчаянии вцепилась в меня.
– Что делать?.. Что? Что?!
– Бойся, – говорит
Мама полагает, что «седой ближний» – это Николай Николаевич, а «гордый» – Витте.
Когда вчера приехал Витте – Мама его не приняла. Я не знаю, кто его больше ненавидит: Папа или Мама.
Папа повторяет:
– Я не выношу его, потому что он восстанавливает против меня интеллигенцию!
Интеллигенцию же Папа не любит и подавно. Он произносит это слово совсем особенно. Когда Папа говорит «интеллигенция», у него бывает такая же физиономия, как бывала у моего мужа, когда он говорил «сифилис».
Он всегда произносил это слово отчетливо, в голосе его был страх и какая-то особенная брезгливость.
Почему Папа боится интеллигенции? Не понимаю этого!
Непостижимо, отчего оба они так не любят Витте. Теперь, когда он не у дел, это уж совершенно непонятно.
Когда, бывало, в 190[?] и 1904 году вокруг меня кричали, я уходила. Я была спокойна, потому что знала: как бы Мама и Витте ни старались отвлечь Папу, война все-таки будет, будет. Иначе ему придется еще хуже.
Кстати, я заметила, что Папа – большой сторонник войны. Он говорит:
– Война хороша, потому что всех увлекает. Во время войны никто не думает о мятеже, и она все выясняет. Кроме того, она приносит славу и создает имя в династии…
Мама не может успокоиться, что война проиграна. Она считает, что в этом виновны те, кто желал перемен:
Революция должна была совершиться до войны. Потому-то русская армия и не могла победить.
Барон Нольде[133] говорит, что нельзя помышлять о войне, когда царя не любят и не знают, а царские генералы слывут ворами. Папа примирился с неудачной кампанией легче, потому что эта война научила, как надо бороться с внутренним врагом. Но это не так. Папа искренне думает, что это он усмирил революцию. Нет, это сделала Мама. Ее оскорбленное чувство. Ее боязнь потерять трон. Между прочим, она говорит: «Напрасно Папа считает, что довольно удалить двух-трех левых министров и революция будет побеждена». Мама всегда боится новой вспышки и всегда стоит на страже. А Папа всегда все скоро забывает.
Извольский[134] ведет определенную линию: он хочет проложить через мои уши путь к Маминому письменному столу. О, лисица! Не понимаешь того, что проложить-то его я проложу, но прибавлю кое-что и от себя.
Вчера Папа опять поучал меня, чего ждет от меня Россия. Удивительно, как он совершенно не понимает, что я только человек… И еще спрашивал, люблю ли я Россию? Ну разумеется! Всякий любит то, что приносит ему пользу, или то, что ему выгодно. Что была бы я без России!
