Послать «верного офицера» на север! Любой поступок такого рода оказался бы роковым не только для Миши, но и для нас. Большевиков очень порадовала бы возможность уличить нас в попытке связаться с царем или его братом.
– Вы хотите сказать, – перебила она мои вымученные объяснения, – что не привезли мне совсем никаких известий?
– Совсем никаких. Дело в том, что я сам ничего не знаю, кроме того, что было напечатано в советских газетах.
– Вы меня удивляете! – гневно воскликнула Брасова. – Подумать только, вы верите этим лжецам! Ни один русский, даже взбесившийся крестьянин, не способен поднять руку на человека, который добровольно отказался стать царем! Все понимают, как благородно со стороны моего мужа было отречься от престола сразу после отречения его брата и даровать своим подданным свободу выбора! Для начала, если бы Миша мечтал о короне или о власти, он ни за что не женился бы на мне! – Она разглагольствовала в том же духе еще долго, все повторяя рассказ о Мишином отречении 15 марта 1917 года, когда, проигнорировав желания царя и советы «умеренных» вождей революции, он оставил Россию без правителя и вышел в отставку – он мечтал, что их с женой жизнь превратится в бесконечную идиллию ничем не омраченного счастья.
У меня болела голова. Звенело в ушах. Я механически кивал всякий раз, как она делала паузы в своей патетической речи, ожидая моего одобрения. Если бы я открыл рот, то закричал бы: не моя вина, что ее муж и его брат по ошибке приняли рев взвинченной толпы за голос Всевышнего.
– Должно быть, ваше путешествие было нелегким, – сказала она под конец, заметив, в каком я состоянии.
– Да. Откровенно говоря, с тех пор, как покинул Россию, я не сомкнул глаз.
– Что ж, в таком случае не стану вас долее задерживать. Полагаю, мы очень скоро увидимся в Лондоне. Миша любит Англию. Как замечательно будет вернуться туда!
Я вскочил, схватил шляпу и бежал. Соображения вежливости, вечный страх задеть чьи-то чувства, сострадание к этой полубезумной женщине – все утратило смысл. Я страстно желал остаться в одиночестве. Напрягая последние силы, я пытался заглушить прошлое, а также все и всех, связанных с ним.
Вернувшись к себе в каюту, я налил большую порцию коньяка и выпил залпом. Потом я упал на койку и начал молиться. Спиртное не оказало желаемого действия, а знакомые слова, которые вбили мне в голову с детства, звучали крайне фальшиво, напоминая о тех белобородых архиереях, чудотворными иконами благословлявших полки молодых людей, которые отправлялись на бойню.
Оставшийся отрезок пути – нам понадобилось еще тридцать шесть часов, чтобы добраться до побережья Италии, – совершенно стерся из моей памяти.
Кажется, я разговаривал, ходил, хвалил красоту корабля, но все это происходило в каком-то ступоре. Для того чтобы освежить мысли и забыть о кошмарах прошлого, требовалось нечто большее, чем молитвы на старославянском языке, трехзвездочный коньяк и чисто выбритые британцы. «Нечто большее» произошло на станции Таранто, за несколько мгновений до отхода Парижского экспресса.
К моему окошку подошел низкорослый, толстый пожилой бродяга и, страшно фальшивя, затянул O Sole Mio, таким образом предупреждая пассажиров экспресса: если они не готовы платить за высокое искусство, их ждет суровая кара.
– В этой части света дела не могут идти так плохо, – сказал я вслух по-итальянски, хотя обращался по большей части к себе, – раз здешние жители еще распевают O Sole Mio.
Певец наградил меня ослепительной улыбкой, отошел на несколько шагов, снял шляпу и поклонился в пояс.
– Красивый иностранец прав, тысячу раз прав, – театрально произнес он. – В нашей изумительной Италии жизнь по-прежнему прекрасна. Бутылка хорошего вина, взгляд красавицы, несколько лир в кармане – а о мертвых пусть позаботится наш милосердный Господь…
Он протянул руку, с достоинством взял монету – и все. Просвистел свисток, и поезд покатил мимо красно-белых станционных зданий к апельсиновым рощам и виноградникам в зеленых долинах, которые грелись в мягких лучах итальянского заката.
Невозможно в полной мере объяснить суть того, что случилось со мной в тот миг, – вся метаморфоза произошла менее чем за секунду. Может быть, я лишь проявил здоровую реакцию. Может, я дошел до той точки, за пределами которой ни один человек не способен страдать и жить. Знаю лишь, что внезапно меня охватило невероятное ощущение всепоглощающего счастья. Оно шло ниоткуда и, наверное, могло бы показаться кому-то ужасным в тех условиях, однако оно ударило в меня, точно разряд тока.
– Наконец-то свободен! – произнес я, прежде чем успел осознать полный смысл тех слов.
Потом мне захотелось пробежать по поезду и найти человека, которому я мог бы рассказать, что пятьдесят лет рабства, существования в качестве великого князя, страдания, ужас и хаос закончились, я вступаю в мир обычных людей, которые живут день за днем, не заботясь о судьбах империи.
