Отель был переполнен всевозможными полномочными представителями союзников и экспертами, которые приехали на Версальскую конференцию, намереваясь спасти человечество. Их сопровождали жены, дети, секретари и друзья. Мне оставалось довольствоваться тем, что для меня нашли, – каморкой, расположенной над рестораном. Я мог посчитать, сколько раз в зале откупоривали бутылки с вином.
Два одинаково усердных оркестра – американский и местный – играли посменно в течение всей ночи, и задолго до рассвета, не вставая из постели, я выучил наизусть все новые песни, речь в которых шла о добросердечной матери, которая умирает в убогой комнатке в нью-йоркском Ист-Сайде, в то время как ее транжира сын развлекает публику в грязном чикагском ночном клубе. Меня удивило такое чрезмерное внимание к теме матери в современной музыке: до войны мы, все до единого, воспринимали существование наших матерей как данность.
Нет, я не питал особой неприязни к слащавой сентиментальности американских композиторов, но чем чаще в коридорах «Ритца» звучало слово «мать», тем яснее мне становилось, что мне не удастся уклониться от миссии, порученной мне моей тещей. Она заставила меня поклясться, что я сразу же отправлюсь в Лондон и передам ее сестре Александре, королеве-матери, подробное сообщение о нашем пребывании в Крыму. Мне удалось избежать похожего испытания в Риме, не исполнив пожелания жен моих кузенов, но было бы слишком жестоко разбить сердце женщины на восьмом десятке, которая потеряла все, что было у нее в этом мире, за исключением страстной любви к сестре.
Итак, мне надлежало поехать в Лондон, пусть всего лишь на три дня. Один день я собирался посвятить визиту к вдовствующей королеве Александре, второй день – к моему брату Михаилу Михайловичу, который жил в Англии с 1893 года, поскольку в ранней юности его выслали из России за неравнородный брак. Третий день предстояло зарезервировать для не слишком приятного общения с британскими друзьями, которые всегда пророчествовали, что мы, Романовы, обречены на позорный конец.
Однако прежде всего необходимо было позаботиться о своем гардеробе. Я не мог отправиться в Англию в гимнастерке, а никакой штатской одежды с собой не взял, потому что в России у меня ее не было. В прежние годы я имел обыкновение хранить гражданские костюмы в Париже, в моей квартире на рю Анатоль-де-ла-Форж. Вскоре после начала войны я поручил секретарю передать моему домовладельцу-французу, чтобы тот сдал квартиру; я написал, что буду очень благодарен, если он позаботится о моих личных вещах, мебели и нескольких сундуках, содержавших ценную нумизматическую коллекцию, до того времени, когда можно будет все переправить в Россию. Последней возможности так и не представилось, но у меня не было оснований сомневаться в честности и доброжелательности домовладельца. То, что я платил за квартиру в срок и аккуратно целых четырнадцать лет – хотя никогда не жил там дольше двух недель подряд, – давало мне право рассчитывать на его дружеское расположение. На рю Анатоль-де-ла-Форж меня ждало разочарование, первое жестокое разочарование в моей новой жизни.
– Слава богу! – вскричал мой круглолицый невысокий домовладелец, когда я вошел в его кабинет, обставленный мебелью красного дерева. – Какая радость! В нашу прекрасную Францию возвращаются хорошие дни! Жанна, Жанна, иди скорее, посмотри, кто пришел!
Жанна, его прекрасная и более тяжелая половина, задыхаясь, вбежала в комнату. Какое-то время мы обменивались криками радости, осыпая друг друга комплиментами. Потом – дело есть дело – он понадеялся, что, вернувшись, я снова стану его «самым выдающимся жильцом». Я сказал, что рад буду жить под одной крышей с такими замечательными людьми, но боюсь, что нынешнее финансовое положение не позволит мне, как прежде, жить на широкую ногу.
Он презрительно махнул рукой:
– Ваше императорское высочество шутит! Победоносная Франция позаботится о том, чтобы ее благородные друзья вернули свои обширные личные состояния.
Он произнес слово «обширные» с оттенком благоговения и восхищения.
– Будем надеяться, что вы правы, – тихо ответил я, – но пока я лучше поведу себя осторожно и не стану принимать на себя слишком больших обязательств.
– Ерунда, ерунда! – тепло ответил он. – Вашему императорскому высочеству ни о чем не нужно беспокоиться. Даже если произойдет худшее, одна его нумизматическая коллекция стоит больших денег.
Его последнее замечание меня встревожило. Я понял, что мои сундуки вскрывали, а их содержимое оценил какой-то эксперт. – Рад, что вы заговорили об этом, – заметил я, стараясь говорить как можно небрежнее. – Я как раз собираюсь поехать в Лондон и прошу переслать мои сундуки в «Ритц». По возвращении я решу, что делать с мебелью. Возможно, в конце концов, я все же сниму у вас мою прежнюю квартиру.
