И пусть я получу мало за финикийские драхмы, Афин и Беллерофонов. У меня будет хоть что-то! Возможно, этого хватит, чтобы успокоить моих кредиторов и посрамить тех, кто раньше смеялся надо мной. Самое же главное – мои воспоминания по-прежнему останутся со мной. Никакие Советы в мире не способны отнять у меня радостное волнение, когда я думаю о своих археологических изысканиях!
Целых два лета я проводил в Трабзоне и жил в окружении самых странных людей, каких только можно себе представить. Близорукие, седовласые немецкие профессора, выписанные мною из Берлина, не читали газет по восемь месяцев кряду и пребывали в блаженном неведении о последних новостях в мире политики. Зато им достаточно было бросить один лишь взгляд на золотую монету, подаренную мне царем Фердинандом Болгарским, и они называли причины падения Фессалийской лиги.
Фердинанд и Абдул-Гамид – две единственные по-настоящему яркие фигуры, которых подарил миру Ближний
Восток в двадцатом веке. Пусть их нельзя назвать великими правителями, зато оба обладали яркой индивидуальностью. Фердинанд стремился стать «маленьким белым отцом» всех славян и не знал себе равных в искусстве дипломатического обмана. Абдул-Гамид – «кровавый» султан, который считал, что либо турки должны съесть армян, либо армяне в конце концов поглотят турок. Я никогда не вел ни с тем ни с другим разговоров о политике. Мы обсуждали темы, которые способствуют дружбе. Беседовали о нумизматике. О французской кухне. О противоречиях в Ветхом Завете. Лишь однажды Абдул-Гамид высказал свое мнение о том, что ждет русского царя, но в том случае он рассуждал как ученый-историк. Его доводом было то, что ни одна династия, ни в Европе, ни на Востоке, не продержалась более трехсот лет. «После 1913 года вашей семье угрожает опасность», – сказал он на своем превосходном французском. Я поблагодарил его за предупреждение, и мы продолжили обычный обмен подарками. Я получил несколько македонских монет, он – большую корзину с крымскими грушами, персиками и виноградом. По словам европейских и американских журналистов, Абдул-Гамид был чудовищем, кровавым тираном, садистом. Лично я знал его как пожилого джентльмена, превосходного нумизмата, который любил пилаф с ягненком и фаршированные баклажаны. Для меня, как для всех, кто предпочитает жизнь свободе, занимательное чудовище – достойный друг, а сентиментальный зануда – смертельный враг. И Абдул-Гамид, и Фердинанд были в высшей степени занимательными, пусть даже первый в самом деле устраивал резню, а второй в самом деле распродавал кайзеру «великое дело демократии».
Я жалел, что не мог пригласить к себе в номер коллекционеров-нумизматов, открыть сундук и сказать:
– Господа, послушайте меня внимательно. Видите эту красивую монету времен Александра Великого? Ее нашли для меня в августе 1903 года на раскопках захоронения на том месте, где находился древний Херсонес. Лето было ужасно жаркое, и раскопки приходилось вести в основном по ночам. От рассвета до заката мы спали, завтракали в семь вечера, а потом приступали к работе. Впервые за десять лет, с того дня, когда мой кузен взошел на престол, я мог игнорировать существование Санкт-Петербурга и придворных, политиков и революционеров. Мне помогали либо нанятые татары, которые практически вовсе не говорили по-русски, либо крупные специалисты из Берлина. И тем и другим было все равно, что я великий князь и член императорской семьи. Татары любили меня, потому что мне нравилось слушать их монотонные молитвенные распевы. Немецкие профессора любили меня, потому что я с радостью соглашался, что они знают все, а я – ничего. В четыре утра, когда луна скрывалась за горами, мы откупоривали бутылку коньяка – не «Хеннесси», не «Мартеля», а греческого бренди, приготовленного старинным способом, каким наши друзья-дорийцы перегоняли его две с половиной тысячи лет назад. Ночи внушали нам благоговение – как и коньяк. Через шесть недель раскопок, когда мы наконец добрались до дна захоронения, мне хотелось плакать. Я надеялся, что мы будем копать еще месяц. Господа, сколько посоветуете мне просить за эту красивую монету времен Александра Великого?
Пламенной речи я так и не произнес. Я просто написал письмо женевскому торговцу и вскоре получил от него ответ. Он хорошо знал мою коллекцию и не сомневался в ее подлинности. Но он напоминал мне, что мы живем в «бурное время». Он надеялся, что я войду в его положение. Ничто не могло бы порадовать его больше, чем заплатить мне за мои прекрасные монеты столько, сколько они стоили на самом деле. У него разрывалось сердце, поскольку он вынужден предложить недостаточную цену.
Да, цена в самом деле оказалась недостаточной. Она составляла около 5 % от довоенной каталожной цены и менее сотой доли процента от того, во что монета обошлась мне. И все же я согласился на его предложение и тут же отправил ему телеграмму. Мой портной сидел внизу, в вестибюле, он ждал и надеялся.
